Напротив друг друга

Никита же едва сдержался, чтобы не расхохотаться, когда сестры уходили из клуба. Генка выглядел просто счастливым, а до этого сидел за столом и клевал носом. Что и понятно – работал его зам сегодня не меньше. Да они оба были чертовски усталыми, еще когда ехали в этот клуб. И наконец-то, этот длинный день подошел к концу.

Никита с наслаждением растянулся на кровати, поверх покрывала. На улице было тепло как летом, хоть еще и не закончился май. В окно задувал приятный ветерок, тело постепенно полностью расслаблялось после душа.

Сонливость пока еще подкрадывалась, а не накатывала волнами. Хотелось о чем-то подумать, но приятном, а не грустном. Но как известно, самые тяжелые мысли, как правило, бывают и самыми навязчивыми.

Очень часто ему вспоминался один разговор с матерью. Собственно, именно после него в ней и начало постепенно пробуждаться желание снова жить.

– Мам, ты сегодня ела?

– Нет. А зачем?

– Вчера ты мне задала тот же вопрос. А с кровати вставала? Из дома выходила?

– Не вижу в этом смысла.

– Мам, а в чём ты видишь смысл?

В тот момент он чувствовал себя не просто уставшим, а вымотанным. Как будто было ему не двадцать два года, а все сто.

Чего он только не перепробовал. Каким только докторам не показывал маму. Все ставили один и тот же диагноз «глубокая затяжная депрессия». Не помогали ни сеансы психотерапии, ни антидепрессанты… Он даже к народным целителям обращался, но и те разводили руками. А маме становилось только хуже. И длился этот ад уже не год и даже не два.

– В смерти! – схватила его мать за руку и подалась к нему, широко открыв свои воспаленные глаза. – Я хочу к нему. И сегодня уйду… Я больше не могу без него существовать…

– Не надо существовать, мама! – сжал в ответ Никита ее руку, намеренно делая больно. Это был единственный раз, когда он позволил себе жестокость по отношению к ней. – Живи! Просто живи дальше!

– Как? – заплакала она. – Как мне жить, если нечем дышать? Я же дышла им одним!.. Я всё равно умру. А ты, сынок, не скорби по мне и не плачь.

Без меня тебе будет лучше…

– Мне?! – закричал тогда на нее Никита. – Тебе будет легче. Мне! А им?!. – махнул он на дверь. – Ты же калечишь жизни своих дочерей. Тебе их не жалко? Подумай, какими они вырастут, если ты так и не выздоровеешь, не захочешь снова жить?

Тогда Лизе было уже шестнадцать лет, а Ире – четырнадцать. И если он помнил, какой была мама до смерти отца, то девочки – вряд ли.

Больше Никита тогда ничего не сказал матери.