Ленни Голд в поисках самого себя. Агни

А толпа изгалялась в остроумии:

– Похоже, он ей в любви признается.

– Ты что это перепутал цыганчу с Девой Марией?!

– Ха-ха-ха, с Марией Магдалиной до прихода Спасителя.

– Ох, и хороша… цыганская душа.

Толпа оборванцев уже истерично гоготала, хрюкала и ржала, плюясь и скаля беззубые, зловонные рты. Нечасто им выпадал случай поиздеваться над кем-то, всегда было с точностью наоборот. Забыв на пару мгновений боль, чесотку, обиды, словоблудием они завистливо мстили за себя и свою немощь, за паскудное существование отбросов общества.

Чивани начала раздраженно выдергивать кисть из цепких рук. Толпа уже улюлюкала.

– Она тебе отказывает? Проси настойчивей!

Нищему, чтобы встать на колени пришлось отбросить палки. Он не устоял на одной ноге, неловко плюхнулся на землю, пополз на карачках за не останавливающейся цыганкой, хватая ее за пышные юбки.

– Мать, прости, прошу тебя, не уходи, не простив меня. Скажи же хоть что-нибудь.

Чивани молча пыталась вырвать свои юбки из его не таких уж и бессильных рук.

В ее лице слились воедино гнев, боль и решительность. Нищий уже не полз, а волочился по земле, не отпуская юбок, забавляя недоброжелательных насмешливых наблюдателей.

– О, какой он пылкий любовничек, оказывается.

Чивани отчаялась освободиться от прилипалы и поспешно, с выражением брезгливости сбросила с себя верхнюю юбку, оставив ее в руках нищего, а сама в нижних юбках решительным шагом двинулась вперед.

Толпа разразилась новым припадком смеха с грязными комментариями.

– Гляньте-ка! Какова баловница-то!

– Сними и мне юбочку, браток!

– Ой, розовенькая!

Ленни растерялся, помогать или не помогать чивани. Но почему ничего не делал ее ангел? Он стоял поодаль и наблюдал. И мальчик тоже решил не вмешиваться. Нищий зарылся лицом в юбку, судорожно хрипло рыдая.

– Мама… прости-и-и.

Чивани остановилась, медленно повернулась, сурово, но со слезами на глазах, смотрела недолго на копошащегося, как червяк, сына и тихо, однако, уверенная, что он ее слышит, сказала:

– Да простила я тебя, простила.

Давно. И забыла. Но осознаешь ли ты сам, что ты хотел сделать? – Она с трудом сняла перстень с муравьем с большого пальца, бросила ему в лицо, резко повернулась и быстро двинулась прочь, уже не видя, как алчно блеснули глаза блудного сына, уже не слыша, как смолкли улюлюканье и дикий хохот, пораженной завистью толпы.

Ее ангел не пошел за ней, а остался и внимательно наблюдал исподлобья за действиями нищего.