В третью стражу. Автономное плавание

Отлично! Но! Если бред настолько подробен, что внутри него я не только вижу и слышу, но и чувствую, то какая, собственно, разница, снится мне это или происходит на самом деле. Ведь если я обожгу палец, мне будет больно…

– Это называется солипсизм… – как бы ни к кому конкретно не обращаясь, но достаточно внятно произнес Матвеев.

– Можешь считать меня последователем Клода Брюне[34 - Французский мыслитель XVIII века.], – пожал широкими плечами «немца» Олег. – По факту же я знаю, что я здесь и что вы тоже здесь.

Что это значит для меня? Для меня – здесь и сейчас – это единственная реальность, данная мне в ощущениях, и, как это ни дико, мне даже неинтересно знать, каким макаром меня сюда занесло! Что для нас изменится, если мы узнаем про какой-нибудь там сбой мировых линий?

– Н-да, – Федорчук опрокинул рюмку, выдохнул воздух носом и закурил, наконец, сигарету, которую так и крутил в пальцах.

– И, судя по всему, без возврата… – кивнул Степан и тоже выпил.

 – Во всяком случае, исходить следует из худшего, – добавил он, возвращая пустую рюмку на стол. – Наши там, а мы здесь… навсегда.

– А я о чем? – Олег загасил в пепельнице окурок и, вытряхнув из пачки новую сигарету, «обстучал» ее об стол. – Жены, дети… Если на этом зациклиться, мы действительно быстро спятим. Я «пятить» не желаю. Они живы, здоровы, а мы… Мы здесь. Из этого и надо исходить.

– То есть, – по глазам было видно, что «белогвардейцу» Федорчуку ох как сейчас несладко, но голос Вощинина звучал ровно, – ты предлагаешь оставить Герцена за кадром и сразу перейти к Чернышевскому?

– В смысле от «кто виноват?» к «что делать?»… – скептически хмыкнул Матвеев.

– Ну, не Некрасова же вспоминать, – усмехнулся Ицкович. Правда, от этой усмешки во рту появлялась оскомина.

– Всем плохо, – выдохнув дым, предотвратил возможную дискуссию Федорчук, – только это уже в прошлом, а нас должно интересовать именно будущее.

– Ну не скажи, – огрызнулся вдруг начавший краснеть Олег.

 – Ты помнишь, что здесь через три с половиной года начнется?

– Ты серьезно? – прищурился Степан.

– Двадцать шесть миллионов и три из них мои соплеменники, – Ицкович отвернулся и посмотрел в окно. – Или по другому счету пятьдесят и шесть.

– Угомонись! – Матвеев наконец снова сел за стол и, протянув руку, завладел бутылкой. – Ты не один такой совестливый, только на всякое «А» имеется свое веское «Б».