Ты и Я

Лёгкий румянец, не очень свойственный его бледному лицу, преобразил его почти до неузнаваемости. К тому же Виктор впервые слышал его голос; вполне приятный мелодичный фальцет, временами проседающий в басовые нотки свидетельствовал о начале перестройки голосовых связок.

– И почему у тебя возникло такое предпочтение? Тебе нравиться быть солдатом?

Задав вопрос, Ленка улыбнулась.

– Нет, ну как… ну, нравиться, конечно. Сначала бывает ну так… трудновато, зато потом! Потом пройдёшь один уровень, другой, и можно оружие разное выбрать, и ещё больше врагов уничтожить!

– И много в игре врагов?

– Да их там целые батальоны!!! И на каждом уровне разные все!

– А у тебя в жизни много врагов?

Ленка всё так же улыбчиво глядела на мальчишку.

Он в ответ съёжился, коряво дёрнул плечами, нахмурился и уставился взглядом в пол.

– Не знаю…

– А когда вырастешь, станешь по-настоящему, солдатом?

Парнишка задумался, исподтишка недоверчиво стрельнул глазами.

– Не знаю… я бы пошел, но папа, наверно не пустит.

...

– Но ты же вырастешь…

– А я, когда вырасту, – энергично встрял уже долго молчавший младший, – стану акулой! – Хлопнул с размаху руками по Ленкиным коленкам, сопровождая своё заявление.

– Акулой!? – удивилась Ленка, успокоительно поглаживая малыша по спине.

– Да!! Стану акулой!

– Почему акулой?

– Потому что она большая и может всех проглотить!!

– Проглотить?! – Девушка чуть опешила от детской логики.

– Да!!! Вот и я стану акулой… и…проглочу… маму!!!

Виктор заметил, как после этого заявления малыша Ленка в раздумье умолкла, нахмуренно-сосредоточенно что-то обдумывая.

Старший брат никак не прореагировал на тираду младшего, лишь по привычке втянул голову в плечи и с безучастным видом усердно разглядывал собственные руки. Ненадолго повисшее молчание в беседке прервалось кокетливо-наигранным женским голосом:

– Кого это ты тут проглотишь?!

Перед входом в беседку нарисовалась фигура будущей жертвы сыновьей фантазии, уловившая, по-видимому, лишь несколько последних слов.

Виктор относился к жене Сергеевича достаточно ровно, лишь время от времени глядя на её мало что выражающее лицо, мысленно делал реверанс создателям декоративной женской косметики. Именно на таких женских лицах косметика и оправдывала своё назначение. Сейчас стрелки её подведённых глаз пытались изобразить милое удивление, хотя ярко подведённые губы скорее выражали равнодушие с едва уловимым презрительным оттенком.