Шарада мертвеца

Новые дворцы и дома сановников, без устали снующие экипажи, запряженные великолепными рысаками, чопорные модные ателье и ресторации, в каналах пестрят расписные гондолы и легкие дамские зонтики…

В правление императора Александра Павловича Петербург сильно изменился. И к лучшему, и к худшему. В первом случае – город расцвел, застроился, закипел, как деловой центр Европы, в одеждах чувствовалась свобода, в бытии – респектабельность, в нравах – непринужденность. Во втором – желание всех сословий походить исключительно на высший свет.

Все, от каретников до сапожников, рядились и вели себя, подражая «приближенным их величеству», но как-то резко, до дурости неказисто и развязно непристойно. Одетые во все прозрачное дамы на морозных улицах капризно возражали замечаниям родителей в старомодных кафтанах, а молодые люди, нарумяненные и суетливые щеголи, одаривали рискующих серьезно простудиться дам комплиментами.

«Похоже, придется напрочь переехать в город, – прикинул маркиз, – спрос на хороших врачей скоро будет не в меру велик».

Маркиз де Конн хоть и не жил в городе, но частенько останавливался проездами в собственной усадьбе. Вот и сейчас он собирался устроиться в невской столице всего на неделю. По дороге задержался в нескольких модных домах. Маркиз не любил приезжать с голыми руками к своей наложнице, Мариам. Сумочки, веера и муфточки были выбором сегодняшнего вечера. За Невским, проехав мимо недавно отстроенных имперских конюшен, его экипаж остановился у двухэтажного дома, скрывающегося за низкой оградой.

Усадьба маркиза де Конна была многолюдна, преимущественно благодаря дворне, которой руководил дворецкий Климентий. Маркиз вежливо называл его по имени и отчеству – Климентий Ярославич, и неспроста. Хозяин редко бывал в собственном доме, и вся нагрузка по хозяйственной части дома целиком и полностью наваливалась на него. Помимо работников конюшен, бань и мастерских, прилагались три лакея, экономка с челядью, два буфетчика, повар с кондитершей, несколько горничных, не считая прачек, швей и поломоек.

У всех были семьи и дети, а в хозяйственных пристройках двора жила еще и большая семья садовника – старого обрусевшего англичанина. Дом являл собой живой многоголосый улей, что, по мнению маркиза, должно было радовать юную Мариам, поскольку она ни на минуту не оставалась одна.