Ночная колдунья

Улыбка сбежала с лица Гривина. Маргарита готова была рыдать от чувства унижения, которое она испытала вместе с возлюбленным. Да и по лицу Бархатова было видно, что ему неловко присутствовать при этой нелепой сцене. Все, кроме Гривина, понимали, что Варвара таким образом выплеснула свое раздражение. Возможно, он и проштрафился, но даже Прозоров никогда не позволял себе устраивать нагоняй своим работникам на людях. А тем более управляющему, которого все больше и больше ценил и считал своей правой рукой.

– Прикажете выполнять ваши указания, сударыня? – сухо и бесстрастно спросил Дмитрий и, не дожидаясь ответа, приподнял, прощаясь, светлую шляпу. – Позвольте откланяться, господа!

Варя уже сто раз раскаялась в содеянном, но не знала, как загладить резкость. Марго же, глядя вслед удалявшемуся Дмитрию, подумала о том, как он прав, боясь за свое место и положение в этом доме.

Прогулка была окончательно испорчена. Обратно возвращались в еще более гнетущем молчании. Варя, надувшись, как мышь на крупу, смотрела на Бархатова, надеясь, что его светская болтовня разгонит общую тоску.

Но Юрия поглотили размышления о характере потенциальной невесты, увиденное его испугало. Варя поняла, что своей невоздержанностью сотворила великую глупость, выказала свой подлинный нрав. И от этих мыслей она злилась еще больше и на себя, и на всех окружающих.

Потом потянулись томительные дни неопределенности и ожидания. Варя и Юрий как будто вели игру. Она заманивала его в хитроумные ловушки, а он позволял себя ловить, но не ловился.

Прошло три недели. Семья изнемогала от неопределенности. Бархатов, приехавший с твердым намерением просить руки Прозоровой, все более и более сомневался в правильности своего выбора. Положение его в доме становилось неприличным. Надобно было решиться на что-нибудь. И Бархатов постепенно стал склоняться к мысли об отступлении, но в сложившихся обстоятельствах сделать это без ущерба для обеих сторон было весьма проблематично.

Выход нашелся, как это обычно и бывает, неожиданно. Как-то после обеда небольшое общество, расположившись в тени сада, рассуждало о модном поветрии – эмансипации женщин.

Разговор уже почти иссяк, когда Бархатов, лежа в гамаке и вяло помахивая веткой от комаров, с неизменной папиросой во рту, произнес:

– Женщина устроена таким образом, что господствующие в ней эмоции, ее природная сущность, не дают ей возможности принимать разумные решения.