Башня. Книга первая

Но я – учусь…

Лысый так и сел, где стоял. Всё это настолько было непохоже на Татьяну, которую он знал достаточно много лет, что он отказывался верить не только своим глазам, ушам, но и всем аналитическим способностям собственной черепушки: ведь это же нечто настолько кардинальное, основы мироздания потрясающее должно было случиться, чтобы Татьяна, мирным и спокойным голосом, так стоически объясняла ему, что он неправ, да ещё и обещала впредь то-то и то-то.

Внезапно Лысый осознал, чего же именно ему теперь так тревожаще не доставало в Татьяне: она – не курила! Она, которая за всё время их пятнадцатилетнего знакомства без сигареты оказывалась лишь под душевой струёй да ещё во сне, она, которая даже между двумя ложками супа была способна сделать пару затяжек, не говоря уже о ночах страсти – сидела с пустыми руками! И не то, что сигарет, зажигалки не было поблизости, но даже пепельницы не оказалось в обозримом пространстве…

– Ты что, бросила курить? – до заикания потрясённо спросил Лысый, очень ярко вспомнивший, как, перед самым отъездом бригады в командировку, Татьяна – со вкусом, с толком и расстановкой – очень детально и дотошно объясняла одному назойливому проповеднику здорового образа жизни, что пей-не пей, кури-не кури, а здоровья больше, чем на одну жизнь, всё равно не хватит! Так что не пошёл ли бы он, проповедник, по тому, очень известному адресу?

– Недавно, – как о чем-то мало занимательном, рассеянно сказала Татьяна и продолжила прежнюю тему о поездке.

 – Дело в том, Серега, что мне действительно очень нужно в Тверь. И дело – настолько важное, что я поеду туда всё равно. Даже если б послали кого-нибудь другого, я напросилась бы в попутчики. Но послали меня, причём одну, потому что послать сейчас больше некого, а дело крайне важное и срочное.

– Да какое дело-то?! – заорал Лысый. – Какое, интересно, чужое дело может быть для тебя столь срочным и важным, что ты готова пожертвовать всё – собственную жизнь, все дела, друзей и так далее и тому подобное, лишь бы кому-то, кто в твоей жизни и объявился-то – без году неделя! – угодить.

В чём дело? Ты можешь мне хотя бы объяснить, в какое очередное, извини, дерьмо ты вляпалась? Ну, ей-Богу, нельзя тебя оставлять без присмотра – на день даже! А я-то ездил – целых три месяца. Вот оно, то, что меня так тревожило в твоём голосе по телефону: так я и знал, что ты радостно вступила в очередную огромную лужу и, зайдя по самую макушку, теперь барахтаешься в ней…

– Нет никакой лужи, Сережа.