Ловец женщин

Как документ использовала паспорт брата, благо фотография там была почти детская.

Только Георг Гейслер [3 - А. Зегерс «Седьмой крест»] из неё был никакой. Каждый раз Маруся дрожала, просто тряслась от страха, стоило оказаться ей в поле зрения представителей власти.

Страх был непостоянный: он приходил волнами. Иногда накрывал Марусю с головой – она замирала и скукоживалась, и не спасало от холода ни солнце, жгущее спину и плечи, ни жар костров под кипящей смолой. Казалось, что вот-вот, сию секунду мимо идущий человек превратиться в представителя закона и возьмёт её под локоть, как Иннокентия Володина [4 - А.

Солженицын «В круге первом»]. Потом страх откатывал, и Маруся ругала себя трусихой и нервной барышней. Вспоминала тёплые ладони Луки и поучительные слова.

– Смелость, Маруська, это не отсутствие страха, а сопротивление ему и контроль над ним. Знаешь, кто сказал? Марк Твен!

Ох, Лука, Лука! Где же ты теперь?

А тоска? Такую тоску она испытывала впервые в жизни.

Ужасающее, сжимающее внутренности в узел чувство, что она никогда не увидит ни родного дома, ни близких.

А ведь бояться было не впервой: тяготы военного детства не прошли мимо. И к тому моменту она уже понимала, что значило потерять одного за другим близких родственников, в том числе и отца.

Только воспоминания о маминых напряжённых до неузнаваемости глазах заставляли сжимать кулаки и держаться, держаться из последних сил.

Средства быстро закончились, и пришлось наняться уборщиком на завод по переработке бытовых отходов.

Каждый день был борьбой с самой собой. Она заставляла себя подниматься из постели, маскироваться, выходить на улицу, здороваться, топать на пугающую работу.

Огромное, гулкое, похожее на вокзал здание. Внутри было два цвета: грязно-белый и чёрный. Такие же цвета имел город. Грязно-белыми были многоэтажные коробки домов, редкий снег, подёрнутое дымкой море, зимнее небо. Чёрными – голые деревья, окна, заборы, телеграфные столбы, провода и рельсы.

Комья застывшей земли, угольные кучи у котельных, клетки разрушенных войной зданий. Словно художник, подверженный тяжёлой депрессии, нарисовал мутной тушью на пыльном ватмане все до единого городские пейзажи.

Одиночество тяжёлым камнем давило на грудь. Она ведь так привыкла, что рядом была семья. Не только отец, мама, брат, но и тёти, дяди, двоюродные и троюродные сёстры, кузины, бабушки. А тут мигом не стало никого.