Монета Александра Македонского

Вот этот ребенок совсем крошечный, только что принесенный из роддома, со сморщенным недовольным личиком… вот ему месяц, два, три… он становится все привлекательнее, все симпатичнее… то есть не он, а она – я убедилась, что ребенок на этих фотографиях – девочка… и еще… еще… не может быть…

У меня в душе возникло подозрение, которое укреплялось с каждой фотографией, с каждой перевернутой страницей.

Это был не просто ребенок. Не просто какая-то абстрактная девочка.

Это была я.

Но этого не может быть!

Я переворачивала страницу за страницей, разглядывала фотографию за фотографией – и последние сомнения отпадали, как осенние листья. Точнее, как отпадают подсохшие корочки с заживающей ранки.

Вот я стою, прижимая к себе плюшевого медведя. Это был мой любимый медведь, когда мне было четыре года, у него оторвалась правая лапа, и ее снова приделали, не очень аккуратно – вот она, эта лапа, криво пришитая, как будто медведь подрался с другим, большим медведем… а вот на мне длинное платьице в крупных цветах, я помню, как оно мне нравилось…

Я переворачивала страницу за страницей, словно наблюдая со стороны за своей собственной жизнью.

Вот мне шесть лет… семь… восемь…

Я перевернула очередную страницу…

Дальше ничего не было, словно на этом месте моя жизнь оборвалась.

На следующих страницах были следы клея и клочки фотобумаги.

То есть здесь тоже были наклеены фотографии, но кто-то их грубо, безжалостно вырвал.

Я пролистала альбом до самого конца, не нашла больше ни одной фотографии, закрыла его и положила обратно в ящик.

Что же это значит? Откуда здесь, в этой старой квартире, где я не бывала ни разу в жизни, мои фотографии? Кто была хозяйка этой квартиры, кто была эта женщина, если она так внимательно, так пристально и упорно наблюдала за моей жизнью? Причем не только до восьми лет, но и потом.

И отчего все поздние фотографии вырваны из альбома? И почему, черт возьми, я никогда не слышала о существовании этой Валерии Львовны Вальдшнеп?

И тут мой взгляд снова вернулся к шкатулке в пышных темно-красных розах.

Мне по-прежнему было страшновато коснуться ее, словно она скрывала какую-то тайну. Еще более значительную, чем та, которую я нашла под крышкой фотоальбома.