Сковорода ближнего боя

Ехали мы недолго и вскоре остановились перед обшарпанным трехэтажным зданием блекло-розового цвета на одной из линий Васильевского острова. Меня вывели из машины, провели в дверь, далее – по узкому полутемному коридору, в котором стоял неистребимый запах масляной краски, и втолкнули в небольшой кабинет, где за широким столом, заваленным многочисленными картонными папками и блокнотами, сидела молодая женщина со светлыми, коротко стриженными волосами и глазами, холодными и прозрачными, как две льдинки.

Что ж, мои опасения насчет фальшивых милиционеров не подтвердились, меня привезли явно в кабинет следователя.

Но вот хорошо это или плохо, я определить затруднялась.

– Вот, Елизавета Петровна, мы доставили подозреваемую… – проговорил капитан Творогов, подталкивая меня к столу, и я поняла по его неуверенному голосу, что он очень боится этой светловолосой мымры.

– Свободны, – процедила блондинка ледяным голосом, и обоих капитанов как ветром сдуло, мы с ней остались одни.

Блондинка, однако, меня полностью игнорировала.

Она вытащила из папки толстую пачку бумаг и стала деловито их перелистывать. Я всполошилась – не на меня ли заведено такое толстое дело? Вроде бы столько преступлений и за всю жизнь не совершить. Блондинка нашла нужный лист и перечитала его, внимательно сощурившись, после чего взяла ручку и аккуратно вписала в текст одно слово. Я привалилась к двери, внезапно почувствовав себя нехорошо. С утра не позавтракала, а тут еще нервотрепка с милицией. Блондинка покосилась на меня, но ничего не сказала, аккуратно убрала бумаги в папку и раскрыла другую. Я вытянула шею и увидела, что там страниц всего ничего. Похоже, настал мой черед.

– Сразу признаетесь? – Блондинка будто мне в душу уставилась своими ледяными глазами.

– В чем? – проблеяла я, чувствуя, как от этого взгляда меня сковывает арктический холод.

– Только вот не надо этого! – Блондинка повысила голос, и он заскрежетал, как заржавленное железо на морозе. – Только не надо изображать оскорбленную невинность! Вы отлично знаете, в чем виновны! И признание вины – единственное, что может хотя бы немного смягчить вашу участь!

Я попыталась взять себя в руки.

Какого черта? Почему я позволяю этой замороженной рыбе кричать на меня? Почему я так перед ней трушу? Я не чувствую за собой никакой вины…

– Ни в чем я не виновна! – огрызнулась я, придвинувшись к столу на полшага. – И до сих пор не знаю, почему меня сюда привезли! Не имею ни малейшего представления.