Золотая булавка Юлия Цезаря

– Что? – удивленно переспросила Вита.

– Закалывать, – перевел он на русский и показал: взял из другого ящика цветастый шелковый платок, накинул Вите на плечи и заколол его бронзовой застежкой.

– Вот так! – проговорил довольно. – Десять евро.

Вита протянула ему купюру, хотела отдать платок, но хозяин покачал головой:

– Не надо, то есть подарок! Носи так, хорошо! Так очень идет!

Выходя, Вита погляделась в старинное мутноватое зеркало. И правда хорошо.

Какая-то женщина средних лет рылась в коробке с бижутерией.

– Не покупайте эту заколку, – проговорила она вполголоса. – Это старинная вещь, у вас будут неприятности при выезде из страны. Такие редкости нельзя отсюда вывозить.

Хоть женщина и говорила вполголоса, хозяин лавки ее услышал и что-то сердито возразил по-сербски. Потом повернулся к Вите:

– Не слушайте ее, то неправда! Заколка не старый, ее можно везти, никто ничего не скажет!

Незнакомка зло взглянула на него, хотела продолжить спор, но хозяин снова что-то сказал по-сербски, и женщину словно ветром сдуло.

– Не сомневайся, то можно везти куда угодно! – повторил хозяин с широкой улыбкой.

Правда, на этот раз его улыбка показалась Вите какой-то неискренней.

Может быть, женщина сказала правду и эту застежку у нее отберут на границе? С другой стороны, не может быть, чтобы настоящая редкая вещь стоила всего десять евро. Вита еще раз взглянула на себя в зеркало – красиво! Наверное, вредная тетка сказала это из зависти – позавидовала ее молодости, свежести, привлекательности.

Бывают же такие люди, которых хлебом не корми, только бы сказать кому-то гадость и испортить настроение.

Вита подумала, что не поддастся, не позволит какой-то вредной тетке испортить себе день.

Заколка красивая, платок ей идет – этого с нее хватит, об остальном она подумает позже. Если вообще подумает – здесь ни о чем думать не хотелось.

На остановке появились люди, стало быть, автобус скоро будет. Мягкий шелк приятно холодил плечи, слегка уставшие от солнца.

Застежка нисколько не мешала, ее тяжесть казалось привычной, как будто Вита носила ее всегда.

Возвращаясь домой в сумерках, Вита вспомнила о Глебе, и горькая улыбка снова скривила губы. Нет, это надо же так попасться! Это она-то, которая была уверена, что ее теперь ничем не проймешь, что у нее панцирь, как у черепахи. Ладно, дожить здесь несколько дней и забыть, как страшный сон, весь этот эпистолярный роман.