Дети Белой Богини

«Ну зачем все это? Зачем?»

– Что, Зява, болит? – заботливо спросил Герман, присев у кровати.

Маша отошла к окну. Но из палаты не ушла. Он бы на ее месте сбежал, рядом с Германом ни одна женщина не может чувствовать себя в безопасности.

– Расскажи, – попросил он.

Горанин все понял. Заговорил неторопливо, явно подбирая слова:

– Понимаешь, какая штука вышла. Косой решил вытрясти из моего соседа деньги. Как-никак директор рынка! Хотел нагрянуть ночью, прижать его маленько и расколоть на кругленькую сумму.

Ворвался в дом с оружием… А тут мы.

– Это он так говорит? – спросил, поморщившись.

– Кто он?

– Директор. Рынка.

– Ну да. А есть основания ему не верить? Нет оснований, – весело сказал Герман.

– Значит, ты его взял? Косого?

– Да видишь ли… Ушел он.

– Как так? – спросил вяло.

– Я выстрелил. Но не попал. Разнервничался. Из-за тебя. Мне в тот момент важен был ты, понимаешь? Если бы тебя вовремя не доставили в больницу…

– Благодетель, – криво усмехнулся Завьялов.

– Думаешь, я испугался? – Горанин расправил широкие плечи. – Да я этого Косого из-под земли достану!

– Надо было тогда… целиться лучше.

– В городе говорят, что Герман Георгиевич – настоящий герой, – вмешалась Маша. – Спас семью соседа. Они ему так благодарны! Ты себе даже не представляешь! И еще Герман Георгиевич теперь везде ходит с оружием. На него ведь могут напасть! – Жена испуганно округлила глаза.

Маше недавно исполнилось двадцать пять лет, Горанина, которому через два года должно было стукнуть сорок, она называла по имени-отчеству: молва о его подвигах уже витала по городу, когда Маша Завьялова еще училась в школе.

– Как все это… неприятно. Да, неприятно, – выдавил он. И тут же подумал: «Я его ненавижу».

– Что, Саша, плохо? – встрепенулся Герман. – Вижу: плохо. Знаешь, я, пожалуй, пойду, не буду тебе мешать. Вам. – И посмотрел на Машу. Маша покраснела.

Заметил, что жена упорно не смотрит Горанину в глаза.

Если бы он, Зява, был женщиной, выдержал бы он его взгляд? Вот Германа смутить невозможно, в этом его сила. Когда Герман смотрит на женщину, взгляд у него ласкающий и наглый. В нем не просьба, а приказ. Александр застонал, сжав зубы.

– Уходи, – сказал, отвернувшись к стене.

– Вижу, ты не в себе, – поднялся со стула Герман. – Но ничего, пройдет.

Понял уже: не пройдет. Вот он, Герман Горанин. Здоровый, красивый.