Любовь и смерть всегда вдвоем

Если бы ее лучшая подруга Люська Самсонова что-нибудь понимала в компьютерах, то об анонимном поклоннике не надо было бы и гадать. Для Люськи существовало два святых праздника: Новый год и первое апреля. Розыгрыши она обожала с той же страстью, что и хоровод вокруг елки, шампанское и бенгальские огни. Но Люська работала продавцом на вещевом рынке, компьютеры были для нее все равно что ружья в руках испанских конкистадоров, когда их впервые увидели аборигены. Люська знала, что ружье стреляет, и приблизительно знала, куда надо нажать.

Но в руках его еще не держала. Она и школу-то закончила еле-еле, десять лет списывая у лучшей подруги. А на выпускных экзаменах спасли шпаргалки. Вот здесь Самсонова была виртуозом! Люба потом с час драила ее мочалкой, пытаясь отмыть чернила, и ругалась:

– Зачем ты спину-то исписала формулами? А главное, как? Ладно, руки и ноги. Но спина! Здесь же абракадабра какая-то! Меж лопаток! И на шее! Как этим можно пользоваться?!

– А зеркало на что? Между прочим, шея мне физику спасла! Я сделала вид, что рассматриваю прыщ, приподняла волосы, и…

– Избавь меня от подробностей!

– Да, пожалуйста! Ты, главное, три… Три! А? Слыхала? Четверку пожалела, злыдня! Физичка наша! Ты, говорит, Самсонова, списала, хоть тебя и не поймали.

Так ловкость рук тоже требует поощрения! И за сообразительность могли балл накинуть! Жмоты!

Нет, Люська и компьютеры – это несовместимо. И потом слог. Поэтично. Люська Самсонова грубовата. Сравнить глаза подруги с капельками сосновой смолы – это для нее слишком сильно.

«Творец тебя мне ниспослал, моя Мадонна, э-э-э… Как его?»

– «Чистейшей прелести чистейший образец…» – шипела Люба со второй парты и Самсонова таращила глаза: чего?

– Два балла. Садись.

– Я щас, Марь Ванна! Учила! Клянусь! Ночь не спала! Чистейшей… э-э-э… как, блин, его?

– Ночь ты не спала, вижу. Только не с Пушкиным.

– С Соловьевым, – хихикал класс, и багровая, как свекла, Люська плелась на место, потом начинала ругать подругу: «Надо было от руки написать! Печатными буквами! И поднять повыше!» Вспомнив это, Люба невольно улыбнулась.

Нет, послание не от Люськи. И отвечать не стала.

Ночью, уже в постели, Люба спросила у мужа:

– Олег, какого цвета у меня глаза?

– Карие, – буркнул муж, натянув на нос одеяло.

– А может, золотистые? Цвета янтаря?

– Спи ты, ради бога! У меня завтра тяжелый день. – Муж отвернулся к стене, и Люба поняла, что разговор окончен.

Олег не был романтиком.