Пятый Лепесток

Сделав несколько несмелых шагов, я оказался в маленьком помещении. Передо мной находился позолоченный иконостас с царскими вратами, на белых стенах висели иконы в резных деревянных рамах, задрав голову, я увидел, как сужается высокий потолок, переходя в купол, а на самом верху было изображение белого голубя. Оно было таким простым – всего лишь несколько мазков краски на голубом фоне! – и одновременно трогательным.

Я стоял, словно окутанный ароматной тишиной, смотрел на голубя и чувствовал, как сердце бьётся чаще.

– Здравствуй.

Мягкий голос вплёлся в звенящую тишину, и я не сразу понял, что больше не одинок в этом маленьком душистом мирке.

В дверях стоял высокий мужчина в чёрной рясе. Волосы у него были длинные, до плеч, сплошь седые. По лицу угадывалось, далеко за пятьдесят лет ему. Мне, одиннадцатилетнему мальчику, казалось, что он древний старик.

Я попятился, ожидая, что меня отругают.

С обычаями церкви я был не знаком, может быть, мне нельзя было входить сюда? Я бросил на себя быстрый взгляд: майка вся в грязи, на ногах штаны с дырками и вытянутыми коленками. Чтобы хоть как-то поправить ситуацию, я попытался незаметно вытереть руки о бока, но это, конечно, не помогло.

Человек в рясе улыбнулся.

– Не бойся, подойди.

Голос у него был певучий, мягкий, до того добрый, что я мгновенно перестал волноваться о внешности.

– Я… пришёл попросить воды, – слова вышли тихими и несмелыми. Мне казалось, нельзя говорить здесь обычным голосом.

– Жарко сегодня, – чёрная ряса до пола слегка колыхнулась, когда священник направился к выходу, – подожди немного.

На минуту я снова остался в церкви один, потом он появился снова. В руках у него был стакан с водой. Я выпил всё до последней капли, захотел ещё, но попросить постеснялся. Взгляд мой против воли вновь скользнул вверх.

– Как его нарисовали там, так высоко?

– Нравится? – спросил священник, снова улыбнувшись, – эта церковь стоит здесь много десятилетий. Во время войны она была единственной на много километров, где совершались службы. Мой отец открывал эти двери для всех, кто приходил без крова, без еды, больной, или сломленный духом, никому не отказывал. А после, в сорок шестом, когда восстанавливали церковь, один из прихожан нарисовал голубя. Художником оказался.