Записки на разбитой коленке

Мы продолжаем сидеть на ковре поджав под себя ноги и нам хорошо, наверное иногда молчанием можно куда больше сказать, чем словами. От Анны исходит тонкий аромат неизвестных мне духов, а может это травы, не знаю. Мне очень хочется её обнять, наверное она думает щас то же самое, и всё таки я не решаюсь это сделать, хоть и предполагаю как у неё теплеет внизу живота. За тяжёлой занавеской, что-то шевелится, наверное кот, думаю я, не отводя глаз от неё. Она легко встаёт и уходит в направлении соседней комнаты, оборачиваясь в дверях, шёпотом просит, зайти туда минут через пять.

– Хорошо – спрашивает она, на прощание. Я как и прежде киваю головой в знак согласия. Прошло пять минут, а может десять, я не знаю, мне кажется целая вечность, занавеска по прежнему слегка шевелится, но мне не до неё. В соседней комнате горят свечи, на подоконнике дымят благовониях. Анна Павловна лежит на кровати, я медленно приближаюсь к ней, смакуя каждый шаг, предвкушая развязку. Она встаёт, трогательно берёт меня за руку и ведёт к дивану на которой можно поместить слона.

Я как во сне. Она закрывает глаза, шепчет -

– Послушайте, это мои стихи – и начинает цитировать грудным голосом прерываемым на шёпот

мы с тобой одна дорога, ты и я,

сегодня я пьяна тобою без вина

ты родником ворвался в сердце

я как пустыня выпила тебя

ты был всегда моей мечтой

и наконец я встретила тебя

я знаю, ты мой призрачный мираж

моя последняя любовь,

под солнцем и луной

когда проснусь тебя не будет рядом

и я уйду туда, где небо и земля

У меня ощущение, будто я в раю.

Она медленно встаёт с дивана и включает музыку, это Lacrimosa из Реквиема Моцарта. Анна Павловна медленно садится рядом со мной и смотрит мне в глаза, как бы спрашивая – как, тебе нравится музыка? Она закрывает глаза, глубоко вздыхая. Моя рука осторожно скользит ей под платье к бёдрам, от них исходит жаркое тепло….

Звонкая пощёчина, за ней вторая, если бы я вовремя не встал, была бы третья и неизвестно ещё сколько

– Что за хамство! – кричит она, – да как вы посмели, что вы себе позволяете!

Положение, в котором я оказался, было больше чем дурацкое, почти на грани позора.

Обидные слова, как горох сыпались из её маленького пухлого рта. Мои извинения, ещё больше её раздражали. Постепенно её крики переросли в неразборчивую ругань, переходящую вопль, словно я похитил её девственность. Мне ничего не остается как уйти от неё, по-английски хлопнув дверью: подумал я, осторожно двигаясь в направлении выхода.