Пророчество. Солнечный монах

Эль постепенно приноровился к своей неприятной ноше, да и булыжник стал вести себя спокойнее, словно в самом деле услышал извинения Эля и смирился со своей долей. Но, скорее всего, Эль просто наловчился двигать ногой так, чтобы как можно меньше отшвыривать камень, а от этого и попадало ему слабее. Тем не менее, смотреть на свою, уже начавшую цвести всеми цветами радуги, ногу было неприятно. Синяки не успевали заживать, на них наслаивались всё новые, и Эль, устав видеть страдальческие глаза Эриста, обрабатывать ссадины стал после ужина, во время своего дежурства, когда все ложились спать.

И каждый раз во время лечения читал благословляющую молитву, желая Энассу счастья и благополучия. Потому что чувствовал, что ему всё больше хочется убить вэссера.

А у Энасса были свои переживания.

Он в первый же день понял, что перестарался с наказанием, что несоразмерно оно оказалось проступку. Но изменить его и показать, что он был неправ, он не мог. И только исподтишка, незаметно, наблюдал, как морщится Эль от очередного удара, как всё сильнее начинает он хромать, и снижал темп, чтобы легче было парню идти, чтобы мог он шагать аккуратнее, не так сильно подпинывая камень.

Эль, занятый своими переживаниями, не замечал этого, а Эрист, если и видел, то молчал, переживая за друга.

Каждый вечер, отходя в сторону и делая вид, что ищет место для молитвы, Энасс завязывал узелок на верёвке, которую использовал вместо пояса, и пересчитывал сделанные ранее, чтобы не пропустить день, когда закончится аскеза, чтобы ненароком не заставить Эля мучиться лишние сутки.

И считал дни до момента, когда они, наконец, покинут Зачарованные горы, и Эль сможет вылечить ногу с помощью магии. Но с досадой понимал, что даже при самых благоприятных обстоятельствах это случится уже после того, как закончится срок наказания.

И ещё понимал, что о хорошем к себе отношении со стороны Эля придётся забыть навсегда. Вряд ли тот простит ему свои мучения.

Иногда Энасс мечтал, чтобы Эль взбунтовался, наорал на него и выбросил камень.

И тогда бы Энасс обозвал его слабаком и неженкой, язвил бы и насмехался над ним до конца похода, но не стал бы заставлять выдерживать аскезу до конца.

Но Эль молча сносил своё наказание и за всё время не сказал Энассу ни слова. Открывал рот, только когда Энасс напрямую обращался к нему с каким-нибудь вопросом, но и тогда отвечал коротко, односложно, по возможности обходясь просто кивком или пожатием плеч.