Поговори со мной

Я слишком остро и тонко чувствую слова, как некоторые – вкус или запах… а эти, от которых несет прогорклым салом, просто ненавижу – так, что даже дыхание сбивается. Мы с Дэном не трахаемся. Мы любим друг друга. Но объяснять это всем и каждому?.. Да было бы перед кем метать бисер! Я снова льну к окну: стекло приятно холодит лоб, но… стоять вот так и ждать с моря погоды неизвестно сколько… нет, это невыносимо! Внезапно мне в голову приходит еще одна мысль: если мне невыносимо, то как же там, внизу, ОН?!.. Который не знает, что случилось с той, которую он любит? Которая вот уже больше суток назад вышла из этого дома – и словно бы растворилась… пропала, исчезла, потерялась в пространстве времени и зимы.

Я знаю, Марта уверена, что отец и Алиса поссорились, и она просто-напросто решила его проучить. Марат же считает что все гораздо серьезнее, и его жену, а мою совсем молодую мачеху похитили. Похитили… это слово звучит отвратительно. От него одновременно дует затхлым воздухом старого подвала и ледяным ветром. Я ежусь словно бы окно случайно распахнулось во всю ширь: прямо в мороз, в зиму, в темный исход декабря…

«Вечор, ты помнишь, вьюга злилась…». Вечор, вчерась, намедни, третьего дня… Я люблю пробовать все эти анахронизмы на язык, катая их во рту, как гладкие камешки. И, если набрать вот таких слов-камешков побольше, то с непривычки начинаешь шепелявить уже по-настоящему, путаясь во фразах, как в подоле бального платья со шлейфом. Слова – та же одежда, – только не все это замечают.

– Вечор мела метель, милостивые государи, и вчерась мела, и третьего дни тоже, – говорю я грустно и с чувством.

Я плющу нос о стекло, но картина, зримая окрест, остается все той же: занесенные снегом геометрические ели и туи, зигзагами спускающиеся вниз, подсвеченные снизу, как муляжи в какой-нибудь псевдоисторической диораме. И эти зеленые насаждения даже на вид мерзлые-перемерзлые, и свет тоже мерзлый и неживой. Да и не зеленые они, а так… Какие-то коричнево-серые: только те, что топорщатся голубыми иглами еще как-то скрашивают пейзаж, остальные такие же унылые, как и добротный каменный забор c железными остриями и кляксами снега.

Все это куда холоднее стекла… я отрываю от него лицо: все равно ничего нового не увижу. За нашим забором с карточными черными пиками тонет в снегах соседний участок, за ним – еще один. Мне начинает казаться, будто вся земля до самого горизонта поделена на такие вот участки с ледяными копьями оград.