Крысиная башня

Двести с лишним человек должны были рассказать, что находится в кубе, а это означало как минимум восемь часов изнурительной работы.

Настя и Ганя следили за участниками по монитору, иногда шептали редакторам в «ухо». Некоторых отбрасывали сразу, вне зависимости от того, угадывали они или нет. В основном, это были люди, на которых было скучно смотреть. Таких гнали конвейером, лишь бы они не отнимали времени. С некоторыми, напротив, работали дольше, чем предполагалось. Это случалось, если Настя замечала в персонаже интересную деталь, интонацию, взгляд или нечто особенное в поведении.

Первой на интервью села соседка Мельника, пожилая женщина с крупным цветком на плече. Настя оценила ее злобный неумный взгляд, дешевую одежду и короткие пальцы с распухшими суставами и треугольными, остро заточенными ногтями.

–– Смотри, Ганя: нам везет, – сказала Настя и слегка подтолкнула Ганина плечом. Он не смог сдержать довольной улыбки: ему нравилось, когда Настина раздражительность сменялась хорошим настроением.

–– Темное вижу… – сказала женщина и замолчала, выжидающе глядя на редактора.

–– В каком смысле – темное? – осторожно спросила редактор. – Черное?

–– Анют, пораскручивай ее, ага, – бормотнула в микрофон Настя.

–– Не по цвету темное… – произнесла женщина и устремила неподвижный взгляд сквозь Анюту. – По сути… Из души, вот отсюда темное идет…

Ее ладони задвигались снизу вверх и вперед, будто она хотела выложить на стол собственный обвисший бюст. Потом левая ладонь упала на колени, а правая раскрылась в воздухе, и кончики ненакрашенных ногтей тускло блеснули, пропуская яркий свет прожектора.

Глаза закрылись, пальцы стали сжиматься и разжиматься, словно в них было зажато чуть живое и очень легкое сердце.

–– Такое вижу… темное… и шевелится… вроде как волной, волной, вот так вот волной…

Рука женщины задвигалась из стороны в сторону.

–– Берем, – уверенно сказал Ганя.

Перед тем, как настала очередь Мельника, Настя вышла покурить.

Последние полгода она пыталась бросить или хотя бы уменьшить количество выкуренных сигарет, но у нее никак не получалось. Настя хваталась за сигарету, как за соломинку, когда приходилось тяжко, а сейчас она тонула в море безумной подростковой влюбленности. Ее щеки горели огнем, сердце стучало, ноги были ватными. Это было странно, но приятно, и затягивало, как наркотик. Настя не хотела, чтобы ощущения исчезли, но ей было важно взять себя в руки.