Племенной скот

Наконец, не найдя, на ком бы выместить пьяную, бессмысленную, дикую злобу, он воткнул лезвие в ствол росшей возле колодца березы: воткнул и раз, и другой, и третий… Потом подоспели мужики, навалились на бузотера гурьбой, отняли топор, связали руки, повели отсыпаться в избу, к плачущей, побитой жене и испуганным детям. Алена видела все это из окна. А когда разошлись зеваки, она выбежала в одном сарафане на улицу, кинулась к березке, перевязала израненный ствол полотенцем и, плача, обняла. Позже, когда зазеленели деревья, береза воспряла тоже.

Робко и несмело подернулась дымкой новорожденной листвы, однако почти сразу увяла, и во время ветра печально шелестели над колодцем жесткие желто-бурые листья. Только одна тоненькая ветка в самом низу осталась зеленой. "Ты живи, ты только живи", – шептала, глядя на нее, Алена. Ей казалось, что если береза погибнет совсем, случится что-то страшное.

Бушевали над деревней майские грозы. Дули сильные ветры, и лили дожди. В одну из таких бурь накренилась старая черемуха, вся покрытая пышным белым цветом.

Она нависала над дорогой, зацепившись за землю одним только корнем, и мужики свалили ее совсем, чтобы, упав, не покалечила никого из людей. Потом распилили ствол и унесли с дороги крепкие полешки, а желтые опилки и белые, увядающие цветы видны были на обочине совсем недолго: пока не смыл их через день следующий сильный дождь.

Последняя майская гроза была самой страшной. Ветер выл всю ночь, дождь хлестал так, что прогибалась крыша, гром гремел оглушительно и не переставая, и Алена смогла уснуть только под утро, когда ливень сменился нудной бесконечной моросью.

Утро встретило ее теплом и тысячами радуг, отраженных в каплях дождя, что застыли на листьях.

–Видала, что на пруду-то делается? – спросила у нее соседская девчонка Глафира.

– Нет, а что?

– Ветлу-то повалило как есть! Вот тебе крест!

Сердце защемило. Алена побежала к пруду, у которого росла вековая, раскидистая ива, расходившаяся от корня на два мощных ствола. Алена любила забираться меж ними и, прислонившись спиной к одному, а ногами упершись в другой, смотреть на пруд, на поле за ним и на легкую дымку далекого леса.

Теперь же пруд словно осиротел: широкая крона, дававшая ему столько тени, не закрывала больше воды от жгучего солнца. Стволы, отломившись от корня, упали в разные стороны, длинные узкие листья, еще молоденькие и блестящие, быстро блекли, увядая, и только одна длинная ветвь купалась в воде пруда, похожая на волосы утопленницы.