Театр Черепаховой кошки

Возникло окно без занавесок и с американской рамой: узкой, открывающейся вверх. Оно было гораздо ближе стены реального дома. Так близко, что Саша могла бы перелезть на подоконник.

Но на подоконнике, преграждая путь, лежала Черепаховая Кошка. У нее была длинная шерсть: рыжие, черные и серо-седые пятна. Она дремала, приоткрывая время от времени желтые глаза с тонкими штрихами зрачков. За ней в полутьме летали руки: бледные, тонкие, с длинными пальцами. Тела не было, как не бывает видимых тел у актеров в театре кукол, его скрывала темная одежда.

Иногда Саша угадывала очертания человеческой фигуры и узкий овал лица…

Почти не дыша, прижавшись ладонями к холодному оконному стеклу, Саша смотрела, как руки наносят резервную линию. Подрагивал натянутый на раму светлый шелк, и казалось, что под ним бьются вразнобой невидимые сердца.

Художник наносил сложный узор, Саша жадно следила за движениями рук.

Черепаховая Кошка глубже подвернула под себя передние лапы.

Саша видела, как ходят под кожей ее лопатки: одна рыжая, другая черная, с седой прядью. Кошка зажмурилась, потом открыла глаза и пристально посмотрела на Сашу, словно приказывала: иди и делай.

Саша послушалась. Изо всех существ в мире она боялась и слушалась только Черепаховую Кошку.

Сердце забилось сильнее, ладони вспотели. Саша закрыла глаза и отпрянула от стекла. Она старалась не упустить картинку: нежное подрагивание ткани, уверенная непрерывная линия…

Саша не верила в чудеса.

Ей всегда смешно было слушать про эльфов и фей. Еще смешнее – про колдунов, экстрасенсов и целителей. Она знала, что не бывает ни заклинаний, ни отваров, ни говорящих животных, ни волшебных палочек. Все это была чушь, пустые сказки, полный бред.

Мир был куском белого шелка, по которому от предмета к предмету и от существа к существу плыли широкие цветные полосы.

Полосы на шелке сплетались, менялись цвета, и вещи в реальном мире меняли направление движения.

Мир был похож на батик, на расписанный платок, на сотни и тысячи таких платков. Каждое мгновение оказывалось отпечатком краски на шелке. Краска времени, поступков и желаний текла, наталкивалась на резервные линии и обиженно застывала возле них – возле прозрачных непроницаемых барьеров; цвета сливались, рождали новые оттенки, меняли друг друга.

Художник в призрачном окне рисовал, и мир становился таким, какой он есть.