Театр Черепаховой кошки

Другая его рука задирала платье и подол легкого пальто, длинные костистые пальцы мяли красивый Светин зад.

Историк вспоминал, какими яркими были тогда ощущения.

Это теперь уже ничто не было ему в новинку, ничто не заставляло сердце биться так отчаянно быстро, жизнь текла к концу, и только Яна – новая, непривычная, пугающая, неожиданно взрослая Яна – вдруг заставила его вспомнить.

Он стал смотреть на дочь с таким чувством, будто подсматривает: отмечал, как красиво лежит у нее на груди ткань шелковой блузки, какие у нее стройные ноги и как пугающе коротка юбка.

Он ловил исходящие от нее волны возбужденного ожидания и вдруг осознал, что это волнует его почти так же, как в детстве – вид обнаженной девушки. Осознал – и испугался, и словно бы снова спрыгнул с подоконника, держа от себя опасный бинокль на расстоянии вытянутой руки. Это было нельзя. Нельзя было касаться дочери грязными мыслями.

Воскрешение прежних чувств показалось невозможным, историк почувствовал себя больным.

Яна снова стала Яной, в груди наступила прежняя пустота: и даже большая, гудящая то ли как колокол, то ли как похмельная голова.

Где-то с неделю он ходил, едва переставляя ноги, чувствовал себя в свои пятьдесят три ненужным и отжившим, а потом вдруг понял, что если кто и похож на его первую любовь, то вовсе не Яна, а Полина из одиннадцатого "А". Это было очень приятное открытие.

Полина.

Длинные стройные ноги, маленькая крепкая грудь и легкая неправильность в лице: небольшие, словно чуть сощуренные глаза, и вздернутый нос с круглым кончиком виноградиной… И то, чего не было в Свете: застенчивость и робость.

Впрочем, так и должно было быть, теперь девушка была младше него, а именно младшие и робеют.

2.

Яна познакомилась с Вадиком в начале учебного года: уже почти два месяца назад.

Она сгорала, когда видела его, погружалась в счастливое безумие, грезила поцелуем. Хотела и боялась.

И боялась больше, чем хотела, и от этого хотела еще сильнее. И то, что он ждал, не торопя ее, не подталкивая, не настаивая, заставляло Яну все глубже и глубже погружаться в сладкое болото смутных, но сильных желаний. Она хотела, чтобы болото коснулось наконец ее губ, видела во сне, как тонет, ощущала, как у нижней губы покачивается острая кромка холодной воды.

Встречались они почти каждый день, и вечерами бродили по городу.