Бабушка на сносях

Что мама пережила! Как она страдала!

– Надо думать, бедная женщина!

– А потом папа пришел и говорит нам: согласен на любой ваш приговор, вы моя семья, я вас люблю больше жизни, мне, подлецу, нет прощения, но подлецом я быть не желаю, чтобы бросить одного больного мальца в пустой квартире.

Когда Лика волнуется, речь ее становится простонародной, совсем как у Ирины Васильевны.

– И каков был приговор?

– Мама сказала: «Живи, но чтобы ни полсловом, ни полвзглядом я о тех не слышала». Кира Анатольевна! – заговорщически зашептала Лика.

– Догадываюсь. Епитимья отлучением от тела. Долго продержались?

– Три года!

Я не уловила, говорит Лика с гордостью или с печалью.

– Сколько же сейчас Денису лет?

– Двенадцать. Вы никому не говорите, но я с ним вижусь. Папе ведь нельзя, а он мне все-таки братишка, в смысле Дениска. Смешной, хулиганит, но учится хорошо. Кира Анатольевна, можно мне Дениску сюда привести? Я хочу с ним математикой заняться, чтобы он перевелся в математическую гимназию.

– Конечно, приводи. Я питаю особую нежность к внебрачным детям. Лешка знает о твоем брате?

«Не проговорился мне, секретчик!» – подумала я с досадой.

– Что вы! Никто ничего не знает! Мама не знает, что папа материально помогает. Папа не знает, что мама через своих приятельниц на заводе передает Денису одежду и другие вещи, она ведь думает, будто они бедствуют. Папа и мама не знают, что я с братом общаюсь. Только тетя Люда, мать Дениса, в курсе, но она не болтливая.

– Тайны мадридского двора!

– Да! Вот я и говорю, кажется, простые незамысловатые люди, а на самом деле у них шекспировские страсти бушуют. У вас наоборот: все очень умные, но никто не прячется, говорят, что на языке, живут не оглядываясь. Я не знаю, что лучше.

Вдруг Лика округлила глаза и схватилась за живот:

– Он шевелится!

– Это пульсирует брюшная артерия.

– Нет, точно он, так раньше не было.

– Вот и отлично!

Я тоже схватилась за живот, в котором ощутила толчки.

Лицо у Лики стало отрешенным – впала в очередной ступор. Пусть немного помедитирует, пока я Лешку в чувство приведу.

Пришла в их комнату и рывком сдернула с Лешки одеяло.

– Дрыхнешь, бессовестный! У тебя там ребенок шевелится, а ты храпишь!

– Где? Что? – вскочил Лешка. – Кто шевелится?

– Твой ребенок! И запомни! – Я схватила ремень и принялась его стегать.