Бабушка на сносях

 – Люба получила неземное удовольствие.

Когда она употребляет иностранные голова, это вообще швах.

– Увидела дом на набережной – прямо дежустив у меня! Как будто я тут раньше была.

– Дежа вю, – поправляю я. – Дежустив – это десерт. – И начинаю сама смеяться, придумав: – Встретились как-то Де Жавю и Де Жустив…

Мои попытки привить ей литературную речь кончились полным провалом.

– Люба! В замке поворачивается ключ!

– А я как сказала?

– «Повернула замок в двери».

– Подумаешь, ты же поняла.

– Люба! Так не говорят: он обманул мои иллюзии. Иллюзии – это уже обман.

– Значит, он дважды обманул!

– Люба! Как сказать по-русски «я улыбалась всем телом»?

– Так и сказать!

В добавление к изысканной речи Люба имеет неистребимый южнорусский акцент. Ее «хэкание» особенно заметно, когда звук «г» идет перед согласной. Мой муж Сергей обожал придумывать для нее каверзные предложения.

– Любаня, скажи: «Глеб показал свою гренку».

Люба послушно произносит:

– Хлеб показал свою хренку.

Сергей специально выискивал фразы, нейтральные на русском и неприличные на украинском.

– Любаня! Переведи: «Куда бумагу деть?»

* * *

Наверное, с той ее нелепой фразы про первую любовь и началась наша дружба. Отбросив столичный снобизм, я с интересом смотрела на девушку.

– Я Люба, – представилась она. – А ты?

– Кира.

– Как Кира полностью?

– И полностью и кратко только Кира.

– Запомню. Как революционер, но без окончания.

– Какой революционер?

– Киров, не знаешь, что ли? Говорят, его Сталин от ревности зарезал в попытке самоубийства.

– Вообще-то Кирова убили в Ленинграде.

– Кто говорит, что в Москве? Я в станкостроительном учусь, а ты где?

– В МГУ, на химическом факультете.

– В самом МГУ?! Зашибись!

Ее восхищение мне польстило. Но Люба вспомнила, что она тут по делу:

– Слушай, что мы с тобой болтаем, когда у меня судьба рушится? Где Тимирязев? Это кто стоит?

Она показала на памятник у Никитских ворот, в конце Тверского бульвара, на углу с Герцена (ныне Большой Никитской).

Я честно призналась, что не знаю. Кстати, потом мы любили экзаменовать москвичей: где памятник Тимирязеву? Или: кому памятник в конце Тверского? Восемь из десяти не знают.

А памятник большой, как уменьшенная копия снесенного Дзержинского. Его почему-то не замечают.

– Вот он, видишь? – затрепетала Люба, когда мы подходили.

– Со спины я не могу сказать, кому памятник.