Простите меня! (Сборник)

 – Земля пухом, голубушке! Царствие небесное!

После третьей рюмки баба Катя рассказала, как с покойницей вечерами по три рюмочки принимали. Эмилия говорила, что самогон на калгане – чистый коньяк. Приняв на грудь, Эмилия пела: сначала свое, нерусское, оперное, – красиво, но не трогает, потому что слов не разберешь. Потом, по просьбе бабы Кати, – народные песни. И особенно душевно у нее выходила песня, где слова: «Говорят, что я не очень скромная, но это знаю только я» и в другом куплете: «Говорят, что я жалею прошлого, а мне нисколечко не жаль».

Сердце переворачивалось, как пела, точно про себя.

– Никогда даже в голову не пришло попросить ее спеть, – сказала Марина.

– Как и многое другое, – кивнул Антон, – например, рассказать о театральной карьере или о наших собственных родителях.

– Если бы меня, как Эмилию, третировали, а я первая третировала, – уточнила Лена, – я бы такую войну развязала! Никому мало не показалось бы. А она сражалась тихо, не сдавалась.

– У заплеванного мусоропровода курила, – вспомнил Андрей.

– Деньги от нее прятали, чтобы в парикмахерскую не ходила, – втянула носом воздух Марина.

– За каплю духов или сто грамм детского творожка, – качала головой Лена, – воровкой обзывали.

– Куском хлеба попрекали, – скривился Антон.

– Жлобы! – сказал Андрей. – Мы себя вели как последние жлобы.

– Детки, я чёй-то не понимаю, – баба Катя переводила взгляд с одного гостя на другого, – вы про покойницу плохо говорите? Грех!

– Нет, успокойтесь, – ответила Лена.

 – Это мы себя казним, что при жизни мало внимания бабушке оказывали.

– Так это всегда, – облегченно улыбнулась баба Катя. – Живет человек, живет, а умер – за голову хватаешься: мало истинно верных прекрасных слов ему говорил. Я вот мужа любила само… самозабвенно, но пилила его каждый день, чего-то требовала, все он в должниках по хозяйству. И тогда, дуре, казалось: недовольной ходить, шпынять мужика – правильно, так все бабы поступают, муж всегда в чем-то да недостаточным должен быть.

А как умер мой Ваня внезапно, тут меня до потрохов дрожью забило: не услышал мой соколик при жизни ласковых слов заслуженных. У меня-то этих слов – аж распирает! Кому теперь нужны? Подавись ими, лахудра драная, то есть я сама. Ой, лихо мне было! В церкви по пять часов на коленях стояла, не помогало. Нет отпущения. Я у дочки в райцентре жила, в храм, как на работу, ходила.