Екатерина Великая. Первая любовь Императрицы

Софию-Фредерику оставили в Москве, так как была слишком слаба, но перед последним этапом привезли и ее. От Климентьевской слободы идти должны уже все вместе. Это была задумка государыни и Тодорского, принцесса должна воочию увидеть ход государыни, чтобы прочувствовать, что такое богомолье.

Она увидела…

Разве такое возможно где-нибудь в Цербсте или даже Берлине? Широкая дорога по сторонам обсажена вековыми березами, вдали слышен колокольный перезвон, малиновый звон плыл над округой, создавая праздничное настроение… Впереди процессии ехали конные драгуны, впереди пеших шла сама государыня, непривычно скромно одетая и без большого количества украшений.

Следом за ней сама Фрикен с Петером, дальше принцесса Иоганна и остальные сопровождавшие.

И вдруг… Фрикен даже вздрогнула – впереди по сторонам у берез стояла толпа крестьян. Они были празднично одеты, но все равно страшно. Но по тому, как не только не испугалась, но и не удивилась императрица, поняла, что это привычно. Народ встал на колени, женщины протягивали к государыне на руках детей, только чтоб увидела, а может, и коснулась…

– Матушка-царица, не оставь милостынькой…

– Матушка, дай только посмотреть на тебя…

– Благодарствуй, матушка…

Это в ответ на раздаваемые Елизаветой Петровной деньги.

– Матушка, пожертвуй на восстановление храма сгоревшего…

– Ура!

И снова мольбы, снова пожелания здоровья, благодарности…

У Фрикен перехватило дыхание, слезы хлынули из глаз так, что и вытереть невозможно, но она не вытирала, шла и плакала.

И эти очистительные слезы были приятны, они словно смывали с души все плохое, дурное, налипшее за годы жизни…

Слезы были замечены, какая-то женщина трижды перекрестила:

– Господь с тобой, доченька, душа у тебя, видно, добрая…

Она половины не поняла, но разревелась окончательно. А уж в соборе и вовсе плакала почти навзрыд. Императрица хотела поинтересоваться, в чем дело, но Тодорский, все время наблюдавший за своей воспитанницей, сделал знак, чтобы не трогала принцессу:

– Пусть поплачет, это хорошо.

Петер тоже был непривычно тих, даже не дергался и не крутился в соборе, крестился, когда крестились все, стоял смирно. Но он не понимал слез своей невесты – когда выходили, все же ткнул ее в бок:

– Ты чего ревешь?

Та всхлипнула:

– Не знаю, душевно как-то…

Зареванная невеста понравилась окружающим куда больше ее надменной матери, снова в центре внимания была не Иоганна, а ее тощая после болезни, заплаканная дочь.