Кочумай, Кочебей. Старая история из жизни детективного агентства

Тамошний нетипичный случай может для нас оказаться весьма характерным.

– Я себе представляю этот суд, – поморщился Пит. – Андеграунд, пьянка, драка на лестнице… Кто там в чем разбирался? Взял Булатов вину на себя – и слава Богу… Это тебе не процесс Синявского и Даниэля.

– И даже не суд над Бродским, – согласился Кир. – Там хоть о чем-то надо было думать, хоть какую—то проформу соблюдать… Ладно, пойдем подышим воздухом, выпустим Волкодава…

Они вышли под ночной свет звезд.

Слева и чуть вдалеке тускло отсвечивало озеро.

Справа на пустом участке между тремя огромными соснами высилась теплица – детище Кира. В метре от нее тянулась в одну линию грядка с капустными кочанами. Кир отстегнул карабин от цепи, и Волкодав, прежде чем броситься прочь, встал на задние лапы, положил передние на плечи Кира и вылизал ему лицо.

– Фу! – рассмеялся Кир и оттолкнул от себя добермана.

Волкодав помчался вдоль забора – молча и стремительно. По его следам направился Кир.

– Еще пару недель – и начнется великая эпопея квашения капусты, – с довольным урчанием сообщил он. – Ты посмотри, какие кочаны выкатились! Двадцать шесть штук! Ай да Кириллов, ай да сукин сын! Завтра мне привезут бочку, я ее зашпарю… надо дубовых листьев нарвать…

Пит молча шел рядом с приятелем.

– Не нравится тебе, Олежка, моя мечта о квашеной капусте… – как бы горестно вздохнул Кир. – Не нравится. А почему? А потому, что ты возрос на идее примата труда интеллектуального над физическим.

– Ты же не любишь никакого физического насилия над собой, – парировал Пит. – Ранних подъемов, тренировок, холода, дождя… Не вписываются, понимаешь, в образ сибарита твои парники и бочки для капусты…

– И Волкодав, да?

– Да. Тебе бы подошла сиамская кошечка, мурлыкающая на ковре у твоих ног.

– Совершенно справедливо! – покивал Кир. – Но, видишь ли, мой друг, человек – существо нелогичное, а меня меньше, чем кого бы то ни было, можно уложить в схему, – он вздохнул, – в отличие, например… от тебя.

Он резко повернулся к Питу, чтобы увидеть его реакцию, уловил на лице Пита досаду, недоумение – и расхохотался. Вернее, сдержано похрюкал, что у него всегда считалось выражением безудержного веселья. Так он изображал смех.

– Я мог вообще сегодня остаться в городе, – защищаясь, сказал Пит.

Много раз Питу не хотелось по вечерам ехать в Особняк.