Ради красоты

Холщовая сумка оказалась на месте. Яня откинула край сумки и взяла гранату. Увесистая, но умещалась в ладони. Яня провела гранатой по щеке, коснулась языком чеки.

Включился свет.

– Ты что делаешь? – спросила мать у неё за спиной.

Повисло молчание. Яня непроизвольно расширилась и провалилась в глубину мира, каждая горизонталь которого походила на отяжелённые от воды тучи. Они затягивали, растворяли, поэтому нельзя было останавливаться, только прыгать с одной – на другую. Янита представляла, как краска из древесной сажи вырисовывает кожу разгневанной матери и озадаченной дочери, как густо ложится тень на края рисунка, пока не осознала, что стул под ней раскачался.

Яня не могла уклониться от низко летающих искр, от хоровода оранжевой, голубоватой обжигающей пыли. Ударами хлыста её кожу разрывало на одинаковые лоскутки, точно возьми и сшей из них одеяло. Возникший из неоткуда калейдоскоп цветов затмевал другие ощущения, он был таким невесомым, всеобъемлющим, немыслимым.

– Вы с отцом меня задолбали! – раздался обезумевший голос матери.

Лёжа на полу, Янита осмотрелась. Она не понимала, что произошло за эти несколько секунд, как она успела убрать гранату в сумку.

Раздался гневный топот матери.

Отцу побежала жаловаться, – равнодушно предположила Янита, как вдруг ощутила ломоту во всём теле. Теперь уже настоящий удар сразил её – зазвенели разбивающиеся о стену банки.

– Мама, нет! – истошно крикнула Янита, глаза обожгло слезами.

Она ворвалась в комнату одновременно с отцом, кинулась к матери и схватила её за руку.

– Пожалуйста, не надо!

– Этого у нас в доме больше не будет! Никакого рисования! – мать оттолкнула Яню, но она снова рванула вперёд. – Успокой её!

Отец крепко схватил Яню.

– Прости, я лишь хотела понять, что такое мир взрослых! – Яня беспомощно вырывалась, пока одна за одной банки летели в стены.

Мать, будто в неё вселился бес, взвизгивала и кричала. Нет, ей было не успокоиться, она решила окончательно избавиться от этого яда.

Янита больше не плакала, она ослабела, сникла, а в ошалевших глазах её гасли последние отблески безмятежной, нерушимой радости. До самого утра Яня так и простояла, молчаливая, потусторонняя, навеки запечатывая в душе образ кровоточащих травяной краской стен.