Ради красоты

Беляш с мясом был не только любимым блюдом Алексея, но и мог бы стать прототипом героя, развивающемуся не по плану обезьяна-человек, а по системе из пирожка да в человеки. Ещё в детстве, сминая один за другим жирные пирожки и поглаживая маслянистые бока, Алексей мечтал о труде в музее. Он чувствовал в этом пути нечто притягательное и для большинства людей недоступное. Словно причастность к некому тайному обществу. Губы любовно обхватывали водянистое тесто, пока Алексей растекался в ощущении, что вхож в то общество от рождения.

Ему оставалась самая малость – наработать навыки на входной билет. Уже в институте он призывал сокурсников повторять за ним, быть смелыми и творить в стиле, соответствующему духу времени. Но Алексей никому не объяснял, что кроется за его витиеватыми фразами, на деле же это значило придерживаться канонов эпохи Возрождения. И пусть во времена Ренессанса не могло быть беляшей, однако, по глубокому убеждению Мартыновского, в мире искусства ничего выдающегося после так и не произошло. Эта эпоха стала для него идеалом, на который стоило ровняться каждому художнику. Тех людей, кто придерживался иных взглядов, Алексей сторонился и ограничивался неопровержимым коротким утверждением: «Они ничего не смыслят в эстетике».

– Претенциозно и напряжённо, – донёсся до Янита из другого конца зала голос Алексея. Он, жестикулируя в воздухе, изрекал тираду, обращённую к Узину. – Хотя оттенки приятные. Несведущая публика любит такое. А раз любит, значит, продадим.

– Знал, что ты поймёшь, – хохотнул Миша, а затем посмотрел точно на Яниту.

От неожиданности она растерялась и отвернулась. – А я и забыл о тебе, – сказал Миша, приближаясь. – Задержись после работы, ты обещала мне что-то показать. Ведь так?

* * *

Как только за последним сотрудником захлопнулась дверь, Янита и Миша одновременно, не сговариваясь, вышли в зал.

– Стоит убрать отсюда, – сказала Яня, указывая на одну из картин. – Она выбивается из общего рассветного настроения и отвлекает от других экспонатов.

В ней слишком много синего и тревоги.

Миша давно уже и сам об этом думал, но не решался убрать синее марево, поскольку картину написал нашумевший художник.

– Не нужно указывать, что мне делать!

Не желая слышать правду от провинциалки, Миша прогнал её прочь.

Но на следующий день, томимый каким-то предчувствием, он снял картину, не понравившуюся Яните. Он убеждал себя, будто делает это не по науськиванию, а ради эксперимента, и понял, что не ошибся в Яне.