Ловец заблудших душ

 – Всё ж таки удалось Палёному Стригору отобрать у меня любимую! Купить не сумел ни меня, ни её, сломать не получилось в честной схватке, так волхва натравил. Раззвонил, будто я супротив богов балакаю, желаю святилище осквернить обрядами мерзкими, которые в ходу у инородцев. А я всего-навсего обмолвился однажды, что богам не нужны наши кумирни, потому как считают они себя Старшими, а не Владыками. Первыми среди равных, мудрыми среди умных, зоркими среди видящих, отважными среди смелых, даровитыми среди умелых, празднующими жизнь среди тех, кто просто жизни радуется.

Вот пройдёт ещё множество вёсен, а люди наверняка будут продолжать приносить жертвы да выпрашивать, взваливать на богов своё ярмо да избавляться от инакомыслящих».

Он перевязал ладонь тряпицей, оторванной от низа рубахи, запахнул овчинный полушубок и побрёл к роще, где уже давно вырыл землянку и припас в ней еды на первое время.

«Выжить-то я всяко смогу, – он огладил русую молодую бородку. – Чай, не лаптем шит. Всё умею, благо в роду нашем косоруких никогда не водилось.

Да знаю, что задержаться мне здесь надолго не дадут. Я ж для них, как сорина в глазу, правдой своей колю да надоедаю. А посему надо бы лыжи вострить куда подальше: хошь к мирянам, хошь за море, хошь в дебри к зверью».

Разжёг в очажке огонь, закутался в одеяло и стал жевать ломоть ржаного хлеба. Перед глазами встала, будто и впрямь рядом с ним была, Пенежа, та, что стала его первой женщиной, та, что любила его больше отца-матери, та, что обрюхатела от него.

Её голос мягко коснулся его памяти:

– А животок-то пока мал! Даже старуха Каплиха не распознала, по всем домам весть не растащила. Вот поженимся под листопад, а дитятко к черёмухову цветению на свет и заявится. Чую, что сынок будет. Огненный пёс мне недаром снится.

Её образ растаял, но желание уйти из родных мест вместе с нею окрепло. Велеслав, зная о способности любимой ощущать тех, кто о ней думает, успокоил сумбур своих мыслей и отправил Пенеже послание – незримое, не писанное на куске бересты, которое не прочтёт никто, кроме внучки обавницы Вилхлы.

Он подстрелил глухаря и зажарил на угольях его тушку; засунул в мешок берёзовый туесок, миску и ложку; припрятал лоскуток с землёй от завалинки – последний дар матери и стал дожидаться ночи.

Ночь выдалась звёздная, яркоглазая. Небесная Лосиха стояла высоко, позволяя Лосёнку сосать густое молоко. Лес подрагивал в темноте густо-зелёной листвой, которая ещё не окрасилась луковой шелухой.