Ловец заблудших душ

Надо будет ей серебряный рубль пожаловать – за усердие! Есть же бабы сговорчивые, а мне досталась сучка, которая на течку исходит, а кобеля подпустить не желает. Вон псарь Ермила сказывал, что у нас в поместье борзую Лакомку ни с кем повязать не удаётся, зубы скалит, хвост меж задних лап подворачивает, стервенится вся. И моя супружница из таких, разве что не кидается.

Она нахмурилась и потёрла лоб:

– Выходит, что зря я грех тяжкий на себя взял. Женьку, её женишка, подстрелил. До чего удачно всё тогда сложилось! Офицеры загуляли, нажрались винца, что я им поставил на дармовщинку, да давай по галкам в потёмках стрелять.

И – ай-ай-ай! – угораздило Евгения Павловича оказаться подходящей мишенью. Никто и не заметил, что я устранил соперника! И за невестой взял приданое, другим на зависть – дочь-то единственная. А теперь мыкайся с ней. Давно бы избавился, да папенька её обещал сто тысяч после своей смерти. А сам крепок, как дуб.

– Я так и думал, – сказал Альберт, с неприязнью глядя на гостя.

 – Что ж, кабанчик сам подставился под выстрел. Клео, просыпайся!

– Узнал, что хотел? – устало спросила она.

– Да. Возвращай гостя в прежнее состояние, но сделай так, чтобы он ощущал себя слабым и измождённым.

– Готово!

Каховский видел хозяина в дымке, словно после похмелья. Маг раскачивал перед ним золотым медальоном и приговаривал:

– С этого дня ты немощен, будто старик восьмидесяти лет. Ты сторонишься женщин, ибо член твой вял и сочится кровью.

Твоя супруга живёт так, как ей хочется. Ты не мешаешь ей растить ребёнка и любить другого мужчину. Молись, чтобы Бог простил тебя, непотребного, день и ночь в часовне, которую построят по твоему указанию на окраине Петербурга. А теперь поднимайся и уходи отсюда. Ты уносишь только мои последние слова, но не помнишь, кто тебе их сказал. Раз, два, три, просыпайся!

Каховский поднялся из кресла, надел шляпу и вышел. Клео проследила, чтобы он сел в карету, и вернулась.

– Жёстко ты с ним, – удивлённо сказала она. – Раньше за тобой таких проделок не водилось.

– Гнусный тип, – передёрнулся ван Хоттен. – Поделом ему! А завтра я навещу Елену. Прекрасную!

Глава одиннадцатая

Снег хрустел под сапогами, словно сырая картофелина, в которую вонзается острый нож. Ван Хоттен оставил кучера с возком за углом и теперь шёл к дому Каховских, внутренне подстраиваясь под внешность и характер Евгения.