Признание в любви и абрикосовая косточка

По очереди они занимали это место или единовременно дружной, «уединённой» толпой – об этом история в лице хитроумного испанца умалчивала. Как бы то ни было, а дом был уютным, дышащим, не заставляющим думать, что ты попал в музей или, на худой конец, в лавку старьёвщика. Мраморная лестница вела наверх, но Николь замерла посреди большого зала, в котором, кроме эха, жили старинные зеркала. Вделанные в позолоченные рамы, они мерцали странным, глубинным сиянием, похожим на южную ночь с роями светлячков.

– Поразительно, – сказала она, притрагиваясь к собственному отражению. – Вижу тьму, но воспринимаю её как свет. Вы продолжаете меня удивлять, месье!

Мигель уже понял, что такую женщину, как Николь, не подманишь роскошными ужинами «а-ля Людовик XIII» или японской икебаной с единственным стеблем повилики, дикими выходками или маской мудреца, славой Казановы или обещанием быть как все. С Ведьмой из Сен-Кло это не срабатывало. Она, будучи сильным эмпатом, сразу же отличала натужную браваду от настоящей мужественности, пустой трёп от естественности, наглость от уверенности в себе, страх от скромности.

По этой же причине Николь не стремилась обретать друзей или любовников. Чтобы стать близким для этой невероятной женщины, нужно было самому стать Кудесником, способным на всё или хотя бы на многое.

И теперь, глядя, как танцовщица ловит огни, вспыхивающие в зеркалах, он радовался. Не своему умению очаровывать, а детскому счастью любимой.

Огоньки померкли, и темнота укутала зал. Послышались негромкие звуки – тончайшая нить флейты, скользящая сквозь ритмичные удары барабана. Пол озарился лиловым светом, заставляющим вспомнить о древних мистериях, в которых жрецы отмыкали сознание многих поколений, заключённых в одном. Николь, вздрагивая всем телом, опустилась на колени и закрыла глаза ладонями. Гул опоясывал стены и обрушивался вниз, словно старался сбросить танцовщицу в неведомое.

Бам-бам-бам – надрывался барабан, созывая прошлых и будущих. Мигель ждал того мгновения, когда Николь вновь родится. Кем? Это было неизвестно ни ему, поднявшемуся на новый уровень, ни ей, выжигающей собственное нутро чужой песней. Её крик раненой чайкой пронзил шабаш древних. И тогда настала тишина, в которой раскачивался стебель – женщина с поднятыми над головой руками. Она не двигалась с места, но зал стал стремительно меняться.