Верни моей душе крылья

Вот и сейчас он даже нашёл силы усмехнуться:

– Скажи уж прямо, герцог прогнал тебя, и ты решил найти себе нового господина?

И вот снова, губы Пита презрительно скривились, глаза чуть сощурились и стали пронзительно холодными, а когда он заговорил в его голосе заскрежетала такая злость, что если бы слова могли рассекать плоть, они бы точно располосовали Антуана до костей:

– Смысл моей жизни в прилежном служении Его Светлости герцогу Бетенгтону. И у меня от него чёткий приказ – поступить к тебе, мерзавцу, на содержание и докладывать ему о каждом твоём шаге.

Так что да, я теперь стану твоей тенью, но давай сразу проясним, ты не достоин чести быть мне господином.

От такой наглости брианца в первый момент у Антуана даже перехватило дыхание. Но уже в следующий он выхватил шпагу и приставил её к груди врага:

– Тенью, говоришь? Да, я прямо сейчас зарежу тебя, как ядовитую змею!

Но ни один мускул на лице Пита не дрогнул, ни малейшей тени страха, только злобное презрение в глазах и складках тонких губ.

Он выждал невозможно долгую паузу и, наконец, произнес:

– Так давай же. Я безоружен. Вперёд.

«Безоружен?! Вперёд?! Да за кого он меня принимает!?» – Антуан едва не задохнулся от возмущения. «Думаешь, я способен проткнуть безоружного?!! А знаешь, что… Да! Я такой! Я и не такое могу!!!» И в самом деле какая-то его часть, самая уязвленная и растерзанная, всерьез возжелала смерти… своей и своего врага. Рука, держащая шпагу, начала дрожать, что заставило задрожать и кончик шпаги.

Но то был лишь миг, или два, вряд ли больше. Похоже, на этот раз «внутренний наблюдатель» Антуана решил-таки вмешаться и сделал это привычным ему беспардонным способом – перекрыл дыхание, вызвал потемнение в глазах, а потом расслабил эти стальные объятия.

Ворвавшийся в легкие юноши воздух вызвал новый приступ головокружения, но теперь иного характера, это было, как если бы в лицо плеснули холодной водой.

Рука, державшая шпагу, сама собой опустилась, Антуан даже не заметил это. Он с трудом перевёл дыхание, поднял несколько безумный взгляд, и снова увидел Пита. Тот смотрел на него с прежним выражением крайнего презрения, может быть, только к этому примешалось и некоторое удивление.

«Брианский пёс!» – снова начал распалять себя молодой граф, – «Говоришь, верен герцогу?! Так я опечалю вас обоих!» Да, эта дерзость брианца требовала наказания.