Белая нить

В ином случае выродков не существовало бы. Да и проблем с ними тоже.

Они отражали две чистые силы, их хитросплетения. Жаль, цену за мощь платили высокую. Чем старше становился вырожденец, тем свирепее в нём разгоралась борьба сущностей.

Силы Тофоса давили силы Умбры, силы Умбры давили силы Тофоса. Клинки их противостояний иссекали сознания выродков. Испещряли их разумы в пыль удар за ударом и подталкивали к падению на дно безумия. Растерзанные и изломанные, к двадцати, может, к двадцати пяти годам они превращались едва ли не в хищников, уже не способных отличить друга от врага.

В идеальные орудия убийства, которым, как показал печальный опыт, никто не ровня.

Свихнувшемуся вырожденцу не нужны подоплёки, чтобы отнять чужую жизнь.

А лимнады, соседи дриад, недавно прислали письмо в Барклей – сообщили, что лицезрели ламию-граяду. Граяду!

Перед внутренним оком Олеандра с кристальной ясностью развернулась картина, как Спирея выгибается, пронзённая грозовой стрелой. Как её охватывает пламя, изжигая крики и мольбы.

И он прильнул к стволу; разум отказывался принимать воображенное за правду.

– Боги!

Поход в лекарни вымел из тела крупицы сил, которые питали тело. Чтобы сдвинуться с места, казалось, потребовалась вечность. Но потом Олеандр ускорил шаг, раскачивая подвесной мост.

К родной хижине он ступал уже твёрдо.

Их с отцом обитель занимала два яруса: второй и третий. Она овивала дерево, пронзенная стволом и увенчанная толстым и распластанным, словно разомлевшим от жары, рыжим бутоном.

Он красовался на ветвях. Но раскрываясь поутру, затмевал их, ощериваясь тычинками.

В иные вечера Олеандр любовался цветком, не раз отрисовывал его, устроившись в тени крон. А ныне лишь бегло оценил. Невидимые ветра дули в спину, заталкивая его в укрытие.

Он не вошёл – ввалился в хижину. И упал на рулоны с шелками, сваленные в углу. Череда покалываний пробежала по телу, разгоняя кровь. Он был дома, в стенах трапезной, окутанных тишиной.

Как ускакал его отец невесть куда, так и вымерла их обитель.

Не тянуло с веранды курительными благовониями, не слышались шелест книжных страниц и редкие покашливания.

Но что хуже – бразды правления пали в клешни Аспарагуса.

Олеандр кожей ощутил чужой взгляд. Острый и колючий, изучивший его от макушки до пят столь же цепко и пристально, сколь лекарь оглядывает захворавшего с неведомым недугом.

– Явился, – растревожил безмолвие до боли знакомый голос.