Легкие шаги в Океане

Правдоподобно?

– Вот видишь, тебе самому смешно! – встрепенулся Седов. – А что скажут в Москве? Проще простого обвинить нас в фальсификации и жажде дешевых сенсаций. Бульварная пресса задохнется от восторга. Наши собратья-ученые закидают нас тухлыми яйцами. Об общественности я уже молчу.

– Что ты предлагаешь?

– Сохранить находку в тайне… до лучших времен. Вдруг еще что-то удастся раскопать? Или… в общем, не знаю. Но выставлять себя в качестве обманщиков совсем уж не хочется.

– Да-а…

Жилев понимал, что в словах товарища есть доля истины.

С другой стороны, возвращаться с Таймыра ни с чем… Да и ребятам рот не заткнешь. Сведения о находке так или иначе просочатся в прессу. Как члены экспедиции будут выглядеть в глазах спонсоров? Мошенниками, истратившими чужие средства на собственные нужды?

– Ерунда какая-то получается, – вздохнул Седов. – Вроде радоваться надо, а тут… Еще эта болезнь! Хорошо, если Бологуев справится. Скажу тебе честно, Степа, нехорошо у меня на душе. Муторно.

– Понимаю… А что старик-долган рассказал? Ты с ним встречался?

– У него внучка родилась, – сказал Седов.

 – Пообещал, что как только отпразднуют, он сразу придет.

– Скоро?

Тот пожал плечами.

– Дочь оленевода с мужем живет далеко…

– Будем ждать.

Старик-долган явился на следующий день вечером. Бологуев, который курил трубку, приготовил для него табак. Оленевод долго и шумно отдувался, устраивался у печки, нюхал табак, хвалил.

– Что это за стоянка, на которую мы ходили? – спросил Седов.

 – Что люди говорят?

– Моя все помнит, – заявил долган, набивая свою трубку. – Моя расскажет. Про этот зимовка говорил еще моя дед. А деду – его дед. Они туда на песца ходил, меха промышлял.

Старик закурил и замолчал. Жилев ерзал от нетерпения, но подгонять гостя не решался. Долганы вели размеренный, неторопливый образ жизни и терпеть не могли спешки.

– Дед говорил, про зимовка худой слухи ходят, – наконец, продолжил долган. – Нехорошо там. Олень гонять нельзя, дом ставить нельзя.

– А почему?

– Худой место.

Старик пускал дым и молчал. Его штаны из оленьей кожи протерлись, а куртка была новая, красиво расшитая кусочками меха и разноцветными тесемками.

– Дочь подарила, – шепнул Жилеву историк, который немного понимал по-долгански и успел перемолвиться с оленеводом несколькими словами.

Степан Игнатьевич решил, что старику трудно говорить на русском языке.

– Спроси у него, почему зимовку считают худым местом, – попросил он Гурина.