Три смерти Коломбины

Бегом спускался на первый этаж, выходил на улицу, залитую лазурью и золотом, и до встречи с Магдой умирал от желания только прикоснуться к ее руке, увидеть заложенную за ухо прядь ее волос, длинную линию шеи, ложбинку груди в вырезе открытого яркого платья…

Стоило ей появиться, и Глебову казалось, что он сидит на карусели, а какая-то скрытая сила принимается ее вращать… быстрее и быстрее… и вот уже ничего нельзя разглядеть, все мелькает, кружится голова, а в груди возникает пустота, как перед полетом в неизвестность.

Магда показывала ему Венецию, будто она жила там много веков подряд. Часовую башню с маврами, Дворец дожей, росписи Тициана и Веронезе, Библиотеку Святого Марка, мост Риальто…

– А здесь жила Дездемона, – сказала она, беря его за руку – и словно тысячи огненных игл впились в его тело, обжигая. – Потом ее похитил жуткий ревнивый Отелло!

Она повернулась к Глебову, как бы намекая на некую свою и его причастность к сему факту, и медленно, с придыханием засмеялась. А он с ужасом почувствовал, с каким наслаждением можно сжимать железными пальцами нежное женское горло…

– Все мужчины ревнивы? – заигрывая, спросила Магда.

 – И ты тоже мог бы убить? Признайся…

Он, плохо соображая, кивнул.

– Здесь жила Дез-де-мо-на… – гортанным голосом воркующей голубки повторила она. – Слышишь звенящие колокольчики? Ее имя все еще звучит здесь…

Алексей поднял глаза на маленькое палаццо с высокими стрельчатыми окнами и ажурными балконами.

– В лунную ночь она выходит на балкон, – прошептала Магда, прижимаясь к нему.

 – Хочешь ее увидеть?

– Нет… нет. Зачем?

Он наклонился и сухими от жара губами неловко поцеловал ее в подбородок, в шею, в вырез платья. Лодка, где они сидели, покачивалась на мутной воде, и оттого все вокруг казалось зыбким, нереальным. На стене дворца мерцали солнечные пятна.

– Женщины ревнуют сильнее мужчин, – проговорила она, не отстраняясь. – Если ты мне изменишь когда-нибудь… я тебя убью.

Ее слова были тем более странными, что Глебов в любви не объяснялся и клятвы верности не давал.

Но после этого он уже оказался связанным такой клятвой – и не только не возражал, а обомлел от счастья. Прикажи она ему сейчас умереть – он бы, не раздумывая, бросился в канал.

Наверное, его заворожили, околдовали средневековые камни, неуловимый дух Венеции и флюиды нескончаемой череды любовников, дающих друг другу заведомо невыполнимые обещания.

На следующий день пошел дождь.