Свод небес

Марфа почувствовала свою причастность ко всем событиям только по окончании торжества, когда Филипп привез ее в дом на холме и в спальне снял с нее свадебное платье, покрывая ее крепкими мужскими ласками.

В первые дни супружества Катрич был для Марфы олицетворением силы, которую ей удалось обуздать и которой она владела теперь безраздельно. Катрич относился к Марфе с трепетом, лаской и вниманием, и поначалу Марфу забавлял и услаждал этот вид сильного, здорового, умного мужчины, который становился перед ней уступчивым и кротким человеком, что почему-то в сознании Марфы оборачивалось нелицеприятной для ее мужа стороной.

Марфа была весела, улыбчива и страстна; она открыла в себе ту черту, которой раньше не знала и которой пользовалась теперь все чаще, – Марфа стала раздражительна. Всегда кроткая, смиренная, угнетенная властностью матери, Марфа вдруг почувствовала свободу, которой раньше была лишена. Она видела, что теперь любое ее желание непременно будет исполнено, любой каприз будет удовлетворен, и все ее желания теперь и капризы неудержимым потоком выливались на мужа.

А он с радостью исполнял любую просьбу супруги, так что скоро она совсем потеряла к мужу интерес, который поначалу только едва теплился в ней. Этот интерес был подобен интересу ребенка, который во время демонстрации своего своенравия вдруг увидел новую картинку, сунутую ему для утешения.

Таким образом, спустя три года совместной жизни Марфа едва удостаивала мужа кивком головы перед завтраком или резким ответом на какой-то его вопрос, иногда в порыве почти неоправданного пыла посещая его спальню.

То, что жена предпочла спать отдельно, Катрич воспринял спокойно, решив, что, возможно, мешает ей ночью своей возней. Он не был удовлетворен редкими посещениями своей жены, но говорить ей об этом не решался, боясь лишить себя и этих посещений.

Детей у Марфы не было. Когда она только стала замечать в себе раздражительность по отношению к мужу, то подумала о ребенке: возможно, нервозность ее – следствие того, что дни она проводила в пустом доме в одиночестве, довольствуясь редкими прогулками и чтением.

Но забеременеть никак не получалось, и тогда положение Катрича усугубилось еще больше тем, что Марфа обвиняла его в этой невозможности.

Марфа никому не рассказывала о том, что происходило в ее семье и в самой ее душе в те долгие месяцы супружества. Говорить с матерью о трудности своего эмоционального положения было бессмысленно и недопустимо.