Эуштинская осень

Внезапно Саша понял, что на этом участке пути гораздо меньше надзора. Вот, например, сейчас они были с Гончаровым одни.

– Послушайте, Дмитрий, – начал Пушкин. Тот поднял голову. – Сколько я вам должен за мои вещи?

Молодой человек мотнул головой, как телёнок, отгоняющий мух.

– Нисколько.

– Но вы же денег дали? – полуутвердительно сказал Саша.

– Сочтёмся… Когда-нибудь. Сейчас у меня ещё много.

– Вы только разбойникам этого не говорите, – усмехнулся Пушкин.

– Каким разбойникам? – испугался Митя.

– Да хотя бы вот этим, – Александр кивнул головой куда-то в сторону запертой двери в коридор, на другом конце которого были комнаты для стражей крепости.

Гончаров опустил взгляд и ещё больше съёжился в своём уголке.

– Понятно, почему вы здесь, – вдруг заявил он. – Вы не любите власть и не умеете молчать. Но я не слышал, чтоб вы были на Сенатской.

– Я и не был, а вы?

– Оказался, увы, случайно. Пошёл за толпой, из чистого любопытства.

– О как, – хмыкнул Пушкин. – Прямо как мой младший братишка.

За компанию со старым моим лицейским приятелем туда попал. Отделался, впрочем, лёгким испугом. А вот приятель тот, – он помолчал, – тоже в эти края теперь ехать должен.

– Я был на Кронверкском валу, когда… – Дмитрий закашлялся, – когда была казнь. Очень много приговорённых, я даже не знаю, сколько. Удивительно, что мы никого до сих пор не встретили. Наверное, не все сразу едут. Вместит ли Сибирь столько народу? Обычных преступников, как те, что мы видели, тоже сюда ведут. Разве здесь одни только крепости?

– Расскажите про крепость, – попросил Пушкин тихо.

Ему хотелось – хотя и было страшно – узнать и прочувствовать, чего избежал он, но не миновали его друзья.

Митя закрыл лицо руками.

– Самое страшное, – глухо сказал он, – это одиночество. Радуешься звону ключей и редким шагам стражников. Они, конечно, молчат, но зато живые люди. Новостей нет. Книг нет. Лежишь и смотришь в потолок. Насекомые ползают, у них свои дела. Я им, не поверите, завидовал. Имена давал.

А дома, давным-давно, кажется, тысячу лет назад, меня так раздражало, что всё время кто-то ходит, что-то хочет от меня. Пусть бы ходили! И маминька, и отец, и Ваня с Серёжей, и сёстры. Неужели я их никогда больше не увижу?

Гончаров отнял руки от мокрого лица, провёз ладонями по щекам и судорожно вздохнул, приходя в себя.

– Простите, – сказал он, – что я всё это на вас вывалил.

– Pas de probl?me, – ответил потрясённый Саша, случайно перейдя на французский.