Маэстро

Джузеппе сидел на скрипучем табурете за спинетом и тусклым взглядом смотрел на стопку пустых нотных листов на пюпитре. Его рука крепко сжимала карандаш, который стоял в начале строки готовый писать. Никогда, даже в период постоянных изнурительных в своей примитивности запросов от филармонического общества, ноты не вели себя с Джузеппе так отвратительно непослушно. Звуки хаотично разбегались кто куда в его голове, словно дети по двору приходской школы, как бы он ни пытался собрать их хоть в какой-то порядок.

Всего девять месяцев назад даже радостные визги или заливистый плач Ичилио не могли нарушить стройный мелодический ряд, который сам вел Джузеппе от тона к полутону. А теперь в звенящей тишине опустевшей от горя квартиры он не мог собрать ни одного аккорда.

Ичилио… Ну зачем он снова о нем вспомнил. Джузеппе стало больно, невидимая клешня печали вновь крепко сдавила горло. Он сердито отбросил карандаш, встал и начал нервно бродить по комнате, что-то напевая себе под нос.

Музыка, сейчас нужно полностью уйти в музыку, раствориться без остатка в мельчайшем узелке нот, и кружево начнет плестись само собой.

Он остановился, закрыл глаза, начал легонько постукивать пальцами по лбу. Тон – полутон – тон – тон – тон – тон – полутон… Его лицо озарилось идеей. Он открыл глаза, подбежал к лежащему на полу карандашу, поднял его, снова сел за инструмент и начал выводить ноты на бумаге. Но нет! Очертания чего-то прекрасного растворились, как паруса в тумане, прежде чем Верди успел записать первый такт.

Он в ярости вскочил на ноги, разорвал в клочья нотную бумагу, гневно зарычал и вышел из комнаты.

Джузеппе задыхался. В буквальном смысле и душой. Ему был нужен свежий воздух. Прогулка в парке среди деревьев под щебет пернатых в обласканной летним солнцем сочной листве – вот что ему сейчас нужно.

Проходя по коридору мимо спальни, Джузеппе заглянул в открытую дверь. Маргарита сидела у эркера с двустворчатым окном рядом с колыбелью, которую до сих пор так и не позволила убрать, и вышивала.

Клешня сдавило горло сильней прежнего. Гримаса передернула его лицо, до того было больно глотать. Он знал, что подойди он к ней сейчас, она даже не поднимет головы, односложно ответит на все его вопросы и будет продолжать свое шитье, как это было вчера, и как это будет завтра. Верди глубоко вздохнул и ушел прочь.

Он сидел на скамейке парка, грея лицо в солнечных лучах. На душе начало светлеть.