Фам фаталь

Однако от этих слов, даже от одного только звука этого голоса его бросило в дрожь, а потом в жар – все лицо пошло бордовыми пятнами, на лбу выступила испарина. Она же, как ни в чем не бывало, продолжала стоять в дверях его кабинета и с самым спокойным, невозмутимым видом смотреть ему в глаза.

«Не женщина, а настоящая чертовка какая-то, одним словом – оборотень, будь она неладна!» – с раздражением подумал Бобров, отворачиваясь от открытой двери и пряча расцарапанную щеку (чтоб не злорадствовала!)

– Не надо, я не хочу, – не вполне вежливо буркнул Бобров через плечо.

 – Сыт Вашими угощениями по горло еще со вчерашнего вечера!

«Ну, об этом упоминать – было совсем лишнее», – тут же укорил себя Бобров за то, что не сдержался.

Дверь тихо закрылась за его спиной.

«Ну и самообладание!» – позавидовал Бобров. «Другая бы сквозь землю провалилась на ее месте, пришла бы с извинениями, вымаливала бы прощение, а этой – хоть бы что! Натворила дел и ходит – хвост трубой! Другая бы…» – опять было начал про себя Бобров, но тут же осекся, понимая, что другая бы на ее месте просто не оказалась.

Не оказалась – и все!

Марина после того злосчастного дня рождения проболела целый месяц, и весь этот месяц Агата, взявшая на время ее болезни обязанности секретаря на себя, ежедневно – каждое утро, а потом еще два раза – днем и вечером, заходила в кабинет Боброва и самым обыденным тоном интересовалась, не принести ли ему чай или кофе.

Бобров каждый день из принципа отказывался, а потом сам шел втихаря на кухню и заваривал себе чай из пакетиков. На следующий день повторялось все то же самое, и так целый месяц.

Кроме этих ежедневных обменов репликами:

– Сергей Иванович, Вам принести кофе или чай?

– Нет, спасибо, не надо.

Теперь он стал прибавлять к своему отказу формально-вежливое «спасибо».

Кроме этих ничего не значащих ритуальных фраз, других разговоров между ними не было. О том, что произошло в тот вечер в кабинете Боброва, они не обмолвились ни словом.

* * *

Лето было в самом разгаре, стояли самые жаркие дни, какие обычно бывают в конце июля, мысли плавились, тело изнывало от городского зноя и требовало свежего воздуха, воды, прохлады.