Сильванские луны

Алексей никогда не считал Петербург своим домом, если считать, что дом – это нечто большее, чем место, где ты спишь и ешь, но теперь ему как никогда нестерпимо хотелось обратно. В Питер, на скучные пары в универ, в общагу, населённую тараканами и противными соседями. Чтобы всё это оказалось сном, чтобы он проснулся, понял, что безнадёжно проспал, и можно было бы позвонить Раду и удивить его совершенно беспочвенным вопросом, всё ли у него хорошо…

Он понятия не имел, что он будет делать дальше. Ни малейшего представления.

Что он вообще мог сделать? В чём теперь ещё оставался смысл? Он остался посреди чужого мира, один – теперь один, – без денег, без плана. По сути, всё, что у него было – это местный язык, и разумом как филолог он понимал, что это вообще-то ого-го как много, но-…

Рад ведь даже не может разговаривать с местными.

Алексей скрипнул зубами и силой заставил себя думать о чём-то другом. Например, о ближайшем будущем, таком же туманном, как утро в лесу…

Сам не заметив, как, он вышел на просёлок, по которому они ехали вчера, всего несколько часов и целую вечность назад.

Ладно, почему бы и нет? Эта дорога сейчас казалась ничем не лучше и не хуже любой другой, и Алексей зашагал по ней. Это было всё, что он сейчас смог придумать – довериться тропе и, как в сказках, отправиться искать счастья…

Он не знал, когда доберётся до города, да и доберётся ли вообще – не исключено, что, сам того не заметив, он где-нибудь свернул в сторону. Его мысли блуждали, и телу тоже не оставалось ничего иного, как блуждать.

Утренний туман таял и отползал глубже в чащу, забирая с собой тени…

Алексей очнулся только тогда, когда до него донёсся запах дыма.

Картины прошедшей ночи вспыхнули с новой силой, как раздутые угли, заставив его вздрогнуть и сделать шаг назад, прежде чем он осознал, что этот дым был другим, прирученным и домашним. Он пах не горечью, а уютом сухих дров в очаге… Деревенской баней или буржуйкой на даче. У мамы была дача. Пока Алексей жил дома, он регулярно ездил туда окучивать, сажать и полоть – не потому, что «своя» картошка казалась ему лучше покупной, просто потому, что для мамы это было важно, а отец отказывался помогать…

Сойдя с дороги в пружинящий под ногами черничник, он двинулся на запах и вскоре вышел к срубленной из бревён избушке с двускатной крышей.

На рассохшемся крыльце сидел седовласый старик, занятый починкой какой-то угрожающей штуковины, напоминающей капкан.