Утесы Бедлама

Если вы не возражаете, – быстро сказал я. Я не знал, насколько тепло была на кухне.

– Они взрослые мужчины, – рассмеялся он. – Уверен, они не нуждаются в присмотре.

– Я дал слово.

– Полагаю, мир не рухнет, если мы будем нарушать слово, данное чужим матерям. Она испанка? – поинтересовался Мартель. – Мальчики, вы метисы?

– Что значит «метис»? – спросил я, прежде чем мальчики ответили.

– Это значит наполовину белый, наполовину индеец.

– Метисы отличаются от мулатов? Извините, мой испанский не очень хорош.

Особенно здесь, – признался я.

– Боже, не переживайте. Конечно, вам нелегко. Оказаться здесь впервые – словно начать дышать одним легким. Мулат – наполовину черный. Метис – наполовину индеец. Если один из родителей – метис, а другой – индеец, получается что-то новое, – с улыбкой пояснил Мартель. – Здесь так мало настоящих белых людей. Боюсь, в наши дни метисы приравниваются к белым. Это ужасно, но… что ж, сегодня мы все перуанцы. Испанцев больше нет.

Я разглядывал Мартеля, пока тот говорил, и думал: скажи он то же самое в Лондоне, показался бы он таким, каким виделся мне сейчас – мечтавшим собрать всех евреев и снова утопить их в Темзе.

Но по сравнению с ним думавшие так же англичане были менее веселыми и вежливыми. Пусть мы и пересекли весь Перу в ширину, но мы не задерживались в городах и толком ни с кем не общались. У меня сложилось лишь смутное представление о том, что хорошие люди здесь предпочитали показывать, а что – скрывать. Я был уверен лишь в том, что личные границы здесь отличались от английских, но надеялся, что не так сильно, как отличались китайские: было очень утомительно дружить с людьми, добрыми и приветливыми наедине со мной, но при этом державшими своих жен в задних комнатах, словно пленниц.

– У вас очень задумчивый вид, – рассмеялся Мартель.

– Просто усталость. – Я приложил руки ко лбу. Головная боль из-за высоты стала привычной и терпимой, но теперь перед глазами стоял туман. Я легко определил бы, каким человеком был Мартель, будь мы на уровне моря.

Я поднял голову, когда Эрнандес поставил передо мной чашку с отваром листьев коки. Мартель едва заметно улыбнулся. У пара, поднимавшегося над горячим напитком, был глубокий травянистый запах.

– Индейцы считают преступлением использовать это растение в качестве чая, но порой мне кажется, что отчасти виной тому холод, – пояснил он. – Подождите, пока напиток не станет зеленым.

– Спасибо, – ответил я.