В Париж на поминки

? Сколько ей лет, как ты думаешь?

? Думаю лет сорок пять-сорок семь, а может и больше.

? Ты что говоришь!

? Морщины ты её видел?

? Нет у неё никаких морщин

? Значит, тебе надо очки, если ты не видел морщины у неё на лбу и даже на носу.

? И всё же выглядит она хоть куда, ? возразил я.

? Для женщины бальзаковского возраста может быть и ”хоть куда”, но не больше.

?А ты знаешь, про какой возраст женщины писал Бальзак?

?Наверно о таком, ? неуверенно сказал Фуад и показал на неё.

?Вот именно, Бальзак…

Николь, отложив телефонную трубку, смотрела на нас с любопытством.

Затем подошла и внимательно глядя на нас, протянула руку в сторону портрета и спросила что-то на французском.

Чуть повернув свою прелестную головку, она слегка прищурилась и окинула меня изучающим взглядом. Я промычал, не зная, что сказать, затем на всякий случай закивал головой. На стене висел портрет любителя пышных застолий, толстого чудака с пышными усами в простой светлой рубашке из полотна.

Хмурое и чем-то недовольное выражение лица говорило о том, что его оторвали от вкусной еды. Наверное, это портрет её отца, а может быть и деда или какого-нибудь другого французского родственника.

Фуад был занят изучением интерьера комнаты и поняв, что надо выходить из положения, я толкнул его локтём. Наконец он “проснулся” и повернулся к нам.

? Хватит рассматривать комнату, ? прошипел я.

? Это будуар!

? Не имеет значения.

? Будуар ? эта мечта каждой женщины.

? И твоей тоже? Лучше узнай, что она хочет.

Фуад переспросил Николь, затем задумался, почесал бороду и сказал:

? Насколько я понял, она спросила: “Вы знаете, кто это?”.

Этим чудаком на стене оказался французский писатель девятнадцатого века Бальзак, а Николь активный член общества любителей его творчества. Она взяла меня за руку и подвела к портрету. Рама была такой же внушительной, как и сам Бальзак, вернее, правильно было произносить Оноре де Бальзак. Портрет был обрамлён в пышную золочённую раму с бронзовыми накладками и украшенную затейливым орнаментом.

Я согласился с Фуадом, что только после смерти творческий человек получает позолочённую рамку. Николь ещё долго рассказывала о нём. То, что она говорила, я не понимал, но что она хотела сказать, понял даже я, вернее сказать, догадался. Потом мы узнали, что она приняла нас за испанцев, и что у нас в начале был очень смешной вид. Но тогда непонятно, отчего у неё был такой испуганный вид.