Лето печали

Сабуров ловко вытащил из кармана сюртука записную книжку.

– Не откажите в любезности взглянуть еще на пару набросков.

Рассматривая листок с портретом Пьетро Дорио, мистер Джеймс поежился.

– Похож на Франкенштейна. Именно таким я его себе всегда представлял. Нет, я его никогда не видел, мистер Гренвилл. Подобное лицо невозможно забыть.

В его руках оказался второй эскиз. Сабуров внимательно следил за американцем. Лицо Джеймса едва заметно дрогнуло, он вернул бумагу.

– Я встречался с этой девушкой два раза, мистер Гренвилл.

Литератор осекся. Сабуров требовательно спросил:

– А второй?

Мистер Джеймс неохотно сказал:

– Мы виделись наедине.

Считая кофе уделом континентальных чудаков, миссис Сэвилл обеспечивала жильцов только чаем. Максим Михайлович ставил кофейник на медную треногу, которую засовывали в камин. По уверениям старьевщика, тренога помнила елизаветинские времена.

– Может быть, на ней варил кофе сам великий бард, – сказал обросший седым волосом старик.

Сабуров сомневался в благородном происхождении треноги, однако свою работу она выполняла отлично. Обмотав руку льняным полотенцем, он поставил на стол закопченный кофейник. Мистер Генри Джеймс нахохлился в кресле, куда Максим Михайлович всегда усаживал посетителей.

– Здесь восточные пряности, – сказал Сабуров. – Вы согреетесь и взбодритесь. Обеда не обещаю, но у меня есть французский сыр и хорошая ветчина.

Запах корицы и гвоздики напомнил Сабурову о его единственном рандеву с покойным Адрианом Николаевичем Завалишиным, который, по его мнению, чем-то напоминал мистера Джеймса.

Едва упомянув о встрече с Литовцевой, мистер Джеймс опять стал хватать ртом воздух.

– У меня приступ, – пробормотал американец. – Мне нужен врач, мистер Гренвилл.

Опасаясь публичной истерики сочинителя у Розеттского камня, Сабуров увлек его к выходу.

– Я живу рядом, – уверил он мистера Джеймса. – Я сварю кофе и у меня есть нюхательные соли.

Соли Сабуров завел из-за клиенток, которые могли лишиться чувств, рассказывая о своих страхах. Внимательно вглядываясь в темные глаза мистера Джеймса, Сабуров тоже заметил если не страх, то беспокойство. Он сомневался, что сочинитель, с его розами в фаянсовых горшках и полосатым котом, стал бы топить людей в ванной, однако внешность людей часто бывала обманчивой.