Всё о жизни чайных дракончиков

Наш чай, средних широт, ценится не слишком хорошо, в основном именно из-за того, что его трудно высушивать непосредственно под солнцем, да и к тому же само насыщение исходного ликрового раствора зависит от оттенков исходной ликры, а в городах она всегда содержит множество ликровых признаков, что очень хорошо для того, чтобы обеспечивать комфортное пребывание множества механоидов, но очень плохо для поддержания одинакового состава насыщаемого раствора.

Именно поэтому чай, произведенный в больших городах, всегда представлялся продуктом массового рынка, и в приличных местах его не подают.

Если в кафе или мясном доме вам вообще дают чайную карту, значит, никакого чая, насыщенного здесь же, за углом, вы не увидите. Нет смысла заводить чайную карту, чтобы вносить туда плохой чай.

Городской же чай поставляют без маркировки, а продают, не предоставляя выбор. Достаточно сказать в забегаловке: «Мне чаю», – и вам подадут городской, он дешевле всего.

Все сказанное справедливо и для стадиона, так как стадион – самое место для массового бездумного потребления напитков и еды.

Чай здесь нужен, чтобы согреться, пироги – чтобы не так сильно расстраиваться из-за плохого выступления спортсменов (вообще информацией о том, что спортсмены всегда выступают исключительно плохо, все мои знания, в общем-то, и исчерпывались).

На этой мысли я даже задержался ненадолго, поскольку неожиданно понял, почему «Стальная поступь» производства огромного неспящего Апатитового Союза показалась мне подходящим сортом для выражения своих чувств к той вечерней бегунье (а в целом – к тому первому, не наигранному впечатлению от стадиона): это городской чай, полный множества надежд и стремлений.

Для стадиона – чай, полный пустых надежд, густо замешанных на преодолении трудностей.

Собственно, все вышеизложенное объясняет, почему, обнаружив настоящий живой Чай, пусть и таким странным образом, я после первого осмысления ситуации избавился от всякого удивления и отдал все внимание своему новому знакомцу.

Первое, что бросилось в глаза: он вполне достойно нес бремя холодного презрительного величия, возвышая тем самым всю коллегию насытителей, создателей чая, над мелкими и суетными в их глазах ассистентами в чаепитиях. Я прекрасно понимал, что мы с Чаем, будучи оба жителями одного, ограниченного чаем, мира, все же одновременно жили в мирах различных: он в – денном и нощном неусыпном насыщении, а я – в заваривании и мягких, связанных с этим вечерах.