Времена испытаний

Не каждый человек способен животом своим пожертвовать за других или за любовь, да будучи с дитем… Бог успокоит ее душу, если она уже мертва, а если жива – пусть случится чудо. Ты не должен убивать себя, это будет негоже по отношению к ней, зря все получится, стало быть.

А то, что ты рассказываешь – чудно, конечно. Оказывается, и на небе люди живут, надо же… Ну, знать, на все воля Господа. А я ведь догадывалась, что вы не от мира сего, Коли так, то тебе нужно жить на нашей земле с опаской, и никому более не говорить, кто ты и откуда.

Не хочешь оставаться с нами, живи тут. Ты можешь охотиться, а я буду продавать шкуры или менять тебе на продукты. Здесь, в горах, тебе будет спокойнее, а чтобы не скучал, оставлю с тобой Богдана. Я же еще похлопочу, чтобы тебе выправили пашпорт, как на моего сына. Денег-то ты нам в достатке оставил. Без бумаги в этой жизни человек – не человек, не дай Господь, еще и арестуют. Хоть мы и далеко от Большой земли, а у бедного человека всегда и везде найдется хозяин… Ну, ладно, пора мне. Пока вы тут не оголодаете, а завтра приду.

– Спасибо тебе, матушка, если бы не ты…

– Это тебе, сынок, спасибо, что ты у меня объявился. Ну, пошла я.

С этими словами женщина отправилась в обратный путь.

– Дядя Камрин, чем мы сегодня будем заниматься? На охоту возьмете меня? – спросил Богдан сразу после ее ухода.

– Если сделаешь одно одолжение, – попытался улыбнуться Камрин.

– Какое?

– Во-первых, не называй меня «дядей».

Во-вторых, не называй меня на «вы», мы же с тобой друзья. А то и я начал перенимать ваши обычаи.

– Хорошо, коли вы… коли ты так желаешь, – улыбнулся мальчишка.

– Ну а теперь, давай – готовь охотничьи снасти, а я пока побреюсь.

Богдан хихикнул:

– А вы… то есть, ты, Камрин, как немцы да англичане бреешься! А у нас мужики все больше с бородами, только офицеры флотские бреются. Говорят, при императорском дворе в Санкт-Петербурге, все бреются…

Камрин не нашелся, что на это ответить, развел руками, улыбнулся и занялся своим делом.

Приведя себя в порядок, он вдруг вспомнил о том счастливом времени, когда только и делал, что дразнил Афру. Боль и тоска снова прокрались в его душу.

Он вышел из пещеры, вдохнул полной грудью морозный воздух и почувствовал некоторое облегчение:

– Надо жить, Ангела, – сказал он, обращаясь к высокому небу и заснеженным верхушкам елей.