Жемчужина его жизни

Боялась заблудиться, страшилась неизвестности, вспоминала жуткие истории, рассказанные ей «на дорожку».

Фарида, еще нежась в кровати, улыбнулась широко, открыто, и вдруг резко вскочила. Обожгла утренним холодом линолеума ступни ног и, пересилив себя, не стала прятать их обратно в теплые недра постели, а пробежала до окна и отдернула плотную пыльную штору, скрывающую утро.

Открыла фрамугу окна нараспашку, и в комнату, обставленную по-спартански просто (всего-то четыре кровати да три тумбы со шкафом), ворвался солнечный ветер.

Тонкий, почти прозрачный, и длинный до пола тюль натянулся белым парусом и заплясал, играя сам с собой тенями и ярким жёлтым светом.

В комнате сразу обосновались звуки улицы. Шумно затарахтели моторы автомобилей, закурлыкали ранние голуби, а уже через минуту зазвенели мелодичные разноголосые птицы. Издалека послышался звук удара упругого мяча об асфальт, кто-то спозаранку уже играл на футбольном поле.

Всходящее солнце затопило все теплыми, ласковыми лучами. Солнечный зайчик перекатился по светлому потолку, прыгнул на ручку шкафа, вернулся обратно.

Оконная створка не стояла смирно, а покачивалась и приводила в движение яркий круговорот в маленьком пространстве.

Сразу запахло Городом. Торопливостью, спешкой, суетой.

Фарида почистила зубы и посмотрела на свое отражение в зеркале. Повертела головой, озорно подмигнула себе, пустила волной темные волосы из спутавшегося за ночь хвостика и, наконец, счастливо рассмеялась.

Все утро ей казалось, что Антон незримо присутствует рядом.

Словно смотрит, как она лукаво поглядывает в серебро зеркала раскосыми глазами, и удивляется сама себе, будто впервые видит. Отвернется и снова глянет. Неужто эта яркая, смешливая девчонка и вправду она, Фарида?

Будто видит, как она перебирает вещи в шкафу, обдумывая, в чем сегодня пойдет к на встречу, чтобы произвести то самое впечатление, которое останется с ним навсегда. Наблюдает за ее поспешными движениями и смеется: ну что же ты, Фарида, разве нужны мне твои тряпки? Как, вывалив на кровать ворох разной одежды: теплой, легкой, осенней, зимней, – сидит на полу посреди этого раздрая, прижав к холодным щекам горящие от волнения ладони, расстраивается: а ничего приличного-то и нет!

Или вместе с ней ждет, когда закипит чайник, боясь, как бы его гнутая вилка не выпала из чуть опалившейся розетки.

Это удивительное ощущение чужого ненавязчивого присутствия придавало ей сил, будто раскрывая невидимые крылья за спиной.