Я никогда не буду частью большой истории

На нас незаметно опустилась мрачная задумчивость. Колючая прервала её словами о том, что Кинг списывал свой городок Дерри именно с Дедовска. Все оживились и стали плести этот фарс с разных концов. Я развернул это в целую историю о том, что Дедовск мы выбрали совсем не случайно, как нам кажется. На самом деле все мы выросли в нём и забыли об этом, но пришла пора, и мы, спустя много лет, влекомые интуицией, вернулись в свой родной городок, чтобы расправиться со злом, поселившимся здесь ещё в начале времён, и все это было лишь частью предопределенности.

Мистер Монтэг представил мои слова публике как лекцию о детерминизме. Прокофий же сказал, что теперь понятно, кто так и не решился встретиться лицом к лицу со своим прошлым и кого мы только что поминали. 104-ый до сих пор не прочитал мои сообщения. Мы пошли в храм ставить за него свечку. В храмах меня всегда посещают двойственные чувства. Первое время это мечтательная одухотворенность: всё мирское выходит из меня, и мне становится стыдно за демагогию моей светской жизни и потакание амбициям осиротелого мира. Но затем, когда я уже почти склонил голову в высоком смирении, что-то толкает меня в плечо и говорит, что это не выход, а только карцер в тюрьме. Я пытаюсь откреститься от этого, ещё отыгрывая христианский восторг, но тщетно. На ум приходят семинаристы, поголовно занимающиеся запястным творчеством и маразм РПЦ, и всё это благолепие киснет в осознании того, что Богом здесь и не пахнет, хотя пахнёт, безусловно, очень недурно. Наверное, моя душа неспасаема. Слева от алтаря страдальчески смотрела со стены последняя царская семья. Кто-то всучил мне стыдные мысли о Матильде да и вообще о каждом из семьи: о пылкой юности старших дочерей, об озорстве маленького цесаревича. Должно быть, в этих церковных нарядах им ужасно тесно, но все они сейчас были надежно заламинированы под своей новоиспеченной святостью. Очищенные, блаженные и мертвые. Все мы поставили по одной свечке и собрались у алтаря, где в стеклянной коробочке, на маленьких серебряных крестах, под линзами покоились мощи трёх монахов. Они походили на крохотные экземпляры органической ткани из моего детского наборчика с микроскопом. Ниже было описание. Первый всю жизнь ел только перед заходом солнца, – да и то одни лишь отруби – и видел ангелов. «Может, оттого он их и видел, что мало ел» – опять ткнул меня Лукавый. Второй отличался безупречным образом жизни и усердно поднимал свой сан, начиная с тысяча семьсот девяносто девятого года.