Апрель в Белграде

Чудесно.

– В четвертом году нет музыки, – лихорадочно выдыхает она, прогуливаясь взглядом по спинам одноклассников. Третий год средней школы – одиннадцатый, по русским меркам последний, а в сербской гимназии учатся четыре года. Двенадцать, соответственно.

Да как у нее вообще в горле еще есть силы разговаривать?

– Я придумаю, как поставить единицу по другому предмету, – тут же соображает он и садится обратно в свое кресло, согнувшись над столом.

Только не единица в начале года… А ведь он поставит.

На лице Алены больше не было ни одной эмоции, которой бы Травкин мог насладиться.

– Что, если я не умею петь? – она опять прерывисто выдыхает, усмехается. Якобы ситуация забавная. Нет-нет, ничего тут нет забавного, Алена сейчас выйдет и повесится.

– Хотя бы не будет скучно, – вставляет свои пять копеек Камилла, оглядываясь на Алену через плечо. Ее компания подружек фыркает и смеется в ладошку. Дмитрий Владимирович перевел взгляд на Камиллу как на привычный, раздражающий источник звука и даже не оценил шутку.

– Это я решаю, а не ты, – ответил он Алене.

***

Так началось ее падение.

Если бы не Камилла Крылова, Алена бы продолжала изучать учителей и людей вокруг, и Дмитрия Владимировича, мило улыбаться себе и двум подружкам, иногда хватать золотой толстый ежедневник из рюкзака и записывать строчки, которые приходили в голову, а потом стесняться и не показывать. Как давно это было. Как она могла не ценить спокойствие? Скучную жизнь?

Надо было согласиться быть входным ковриком…

Вечером она звонит Насте и начинает злиться, ненавидеть, мысленно душить Камиллу.

– Она просто взяла! – Алена активно жестикулировала, приседала, строила гримасы, ходя по своей маленькой комнате. – И на весь класс сказала: «А Алена думает, что хор скучный», – ее голос превращается в противный голос плачущего мужика. – Я никого еще так не ненавидела, – глубокий выдох.

– Я тоже ее терпеть не могу. И что Травкин?

И что Травкин? Алена еще тогда поняла, что ей сложно говорить на тему «И что Травкин?».

Что у нее органы падают куда-то вниз под действием силы гравитации, стоит услышать его имя. Фамилию. Имя и отчество, как угодно. Ей сразу хотелось отмахнуться, как от назойливой мухи, и выдохнуть эту дрянь из легких: воздух, с помощью которого она бы ответила на «И что Травкин?». Нет. Что-то было не так с этим предстоящим прослушиванием. Ее будто подставляют. Сбрасывают с ее непрочного мостика. А каникулы успешно просираются.