Война с готами. Жизнь Константина Германика, трибуна Галльского легиона

Тем временем Ульрика, без боязни склонившись над не на шутку разбушевавшемся Цербером, принялась расспрашивать трибуна о происхождении молосского дога. Речь ее была правильной, выдавая светское воспитание. Голос – грудной и мелодичный, как у взрослой женщины.

Пес лаял так громко, что Константин Германик не мог сообразить, как лучше ответить сестре Наместника, и говорил невпопад:

– Тесть подарил, доставил на корабль прямо перед отплытием. Тесть – богач, ценитель искусства. У него лучшая в Византии (как он по-старому называет наш Константинополь) коллекция скульптур и лошадок.

Собаку, по его словам, купил у египетских купцов, руководствуясь советом опытного укротителя из Большого ипподрома.

Цербер наконец перестал лаять и улегся на мраморный пол, жалобно глядя на Ульрику.

– Собачка, наверное, есть хочет? – сразу расчувствовалась та. Подняла голову, взглянула на Константина из-под налобника.

Трибуну показалось, или она действительно так юна? Девчонка просто, лет четырнадцать-пятнадцать, не более.

Только глаза выдавали принадлежность ее к легендарным Амалам. Серые, пронзительные, как у брата.

Римский офицер не был знатоком женской природы, поэтому отреагировал в привычной для себя манере:

– Сожрать он тебя хочет. Просто достать не может, – рубанул, как мечом махнул. Сразу же опомнился, пытаясь сгладить очевидную даже для него бестактность. – Мой слуга кормил дога тем, что было на корабле. В основном курятиной да ячменным хлебом. Только сегодня вечером пес дареной свининой полакомился.

Спасибо вашему офицеру. Атаульф, так, кажется, его зовут.

– Атаульф?! – Голова Ульрики вскинулась, как от удара в затылок.

Германик окончательно растерялся:

– А что, нельзя было? Я имею в виду: не положено офицеру таможни такими вещами заниматься? Собак чужих кормить?

Девушка закусила губу и, резко развернувшись, пошла прочь. Приставленный к трибуну готский офицер поспешил за ней.

Константин Германик, изумленно наблюдавший за резкой сменой настроения готской амазонки, вдруг осознал, что остался один посреди большой залы.

Что ему дальше делать: стоять здесь или прервать беседу Винитария с Эллием Аттиком, наведавшись в небольшую часовню («А собаку тогда куда девать?!»), он решительно не представлял.

К счастью, готский офицер скоро вернулся.

– Госпожа велела отвести тебя в обеденную комнату, – раздельно произнес он фразу на латыни, языке явно чужом для него. – Будешь кушать. Собаку твою тоже велено покормить.