Вернись после смерти

Скрывать не буду: история, в которую вы угодили, основательно тянет на вредительство, тут уж Особое Совещание[23 - Особое совещание (ОСО) – карательно-репрессивная инстанция, основанная при НКВД СССР в начале войны. Имела чрезвычайные полномочия для вынесения длительных сроков лишения свободы, а также расстрела.] скупиться не станет и, если не захотите внять моему совету отмеряет по пятьдесят восьмой[24 - Статья № 58, по делам о шпионаже, вредительстве и диверсионных актах (пункты: 1-а; 6; 7; 9) предусматривала заключение в тюрьму на сроки до 25-ти лет или исключительную меру уголовного наказания – расстрел.

(УК РСФСР редакции 1926 г)] статье на полную катушку. – Баркун осторожно загасил папиросу в щербатом блюдечке, заменявшем пепельницу, снова помолчал, давая подозреваемому возможность взвесить и обдумать услышанное.

Наконец старик заговорил, голос его был глух, но тверд и уверен:

– В Игнатьевском роде убийцов от веку не водилося, товаришш начальник. Я не страме'ц какой, а красный лазовский партизан, и никого окромя семёновских врагов да японских тирвентов жизни не решал.

Поспрошайте у людей: што я за человек есть? Кажный скажет, што никогда, ни на кого се'рдца не нёс. А хто Николай Федотыча убил, не знаю. И хучь упрашивайте, хучь дерзайте меня, а боле сказать, всё едино, нечего.

– Упрашивать, и уж тем более терзать вас никто не собирается. Пока, во всяком случае… – многозначительно обронил подполковник и надолго умолк. Потом поднял свой пронзительный взгляд на старика. – Значит, не хотите внять голосу разума, Игнатьев? Что ж, застращали вас основательно… А ну-ка ответьте: какое у вас еще оружие имеется, кроме берданы?

– Да ничо окромя яё у меня нет, – произнес с напускным безразличием старик.

Красивое лицо Баркуна замкнулось и помрачнело:

– Такой ответ окончательно убеждает меня в вашей причастности к убийству Горяева!

– Штоба такое говорить, надоть…

– Обойдемся без лишних слов, Прокофий Семенович. Все, что нужно иметь для доказательства, у меня уже есть, можете не сомневаться: Горяева ведь двумя пулями убили и одна из них винтовочная, калибра семь шестьдесят две, не так ли?

– Ну, винтовошная.

И што с того? – сразу насторожился Игнатьев, и его реакция не ускользнула от внимательного взгляда опытного чекиста. Помедлив, он протянул руку за угол печки, и, не сводя глаз со старика, неторопливо извлек продолговатый массивный предмет, завернутый в выцветший кусок брезента и туго перевитый узким сыромятным ремнем.